Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

о писателе Горьком. А кто-то даже спросил: “За Горького пить? Да ну его!” Но Коля строго объяснил: “Не Горького, а Каледина, Алексея Максимовича Каледина, последнего донского атамана”. Вот это да! Мы немного смутились, но все-таки выпили, после чего Коля стал нам рассказывать о разных донских делах. И видно было, что большевиков он просто терпеть не может, прямо как атаман Каледин. Сейчас Колю зовут профессор Николай Мининков, он занимается историей донского казачества.

Удивительные бывают встречи и разговоры.

Самое же было удивительное, как мы добирались домой. Из Еревана в Москву мы ехали поездом – вчетвером: Алексеев, Ильин, Ващенко и я. Как это получилось – есть две версии.

Версия первая: мы увидели, что билет на поезд стоит чуть ли не вдвое дешевле, чем билет на самолет, и поэтому решили поменять билеты, а на разницу хорошенько выпить. Этой версии придерживается Миша Ильин.

Вторая версия, моя, на мой взгляд, ближе к истине. Дело в том, что один из нас, а именно Миша Алексеев, вдруг оказался без паспорта. Как это произошло, я не знаю. Кажется, он добирался до Еревана из какого-то другого города на поезде или автобусе. Ей богу, не помню. Так или иначе, оказалось, что он единственный не может купить билет на самолет. Билеты на поезд тогда продавали безо всякого удостоверения личности. Это продержалось чуть ли не до 1993 года. А вот на самолет нужен был непременно паспорт. Итак, Мишка Алексеев должен был ехать в Москву в одиночестве чуть ли не двое суток. И мы трое решили не оставлять его и тоже купили билеты на поезд. А остальные полетели самолетом.

Это было довольно унылое путешествие, тем более что у нас было очень мало денег и мы не догадались взять с собой побольше хлеба, колбасы и сыра. Двое суток мы были на голодном пайке. Пару раз пошли в вагон-ресторан, взяли что-то самое-самое простенькое-хиленькое, а так в основном питались сахаром, который нам приносила проводница вместе с чаем.

Но вот наконец Курский вокзал.

Все побежали в метро, а я к телефонной будке. И позвонил вовсе не маме с папой, а Кире Срезневской. “Как здорово! – сказала она, – Как в кино. Кадр из современного советского фильма. Молодой ученый приехал с научной конференции и прямо с вокзала звонит любимой женщине”. Кира часто говорила так, что не поймешь, шутит она или в самом деле так считает, хвалит или ругает, верит или сомневается. “Ты это серьезно?” – спросил я. “Совершенно серьезно, – сказала она. – Очень романтично. А вот письмо твое ужасное. Но ты не бойся, я его порвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз, так что его никто не прочтет”.

О, эти “мелкие кусочки”! Любимая ее фраза.

“Но тебя я все равно люблю”, – она вздохнула даже нежно. “Давай я к тебе сейчас приеду”, – сказал я. “А чемодан?” – “Да при чем тут чемодан?” – возмутился я. “Ни при чем, – согласилась она. – Да, ты прав, не в чемодане дело. Но не надо. Я тебя очень люблю, но у меня бабушка себя плохо чувствует”.

О, эта бабушка!

Она была совершенно реальной. Я ее прекрасно знал, видел ее много раз. Милая старушка с очень народным и отчасти древнерусским именем – Ефросинья Феоктистовна. Но для Киры эта бабушка, с которой она жила вдвоем, потому что родители были в вечной загранкомандировке, была постоянной причиной опаздывать на свидания или внезапно не приходить вовсе. И уж, конечно, как можно остаться у меня ночевать или меня к себе позвать, ведь же бабушка! Как странно, думал я тогда. Кира ведь взрослая женщина, она старше меня, а рассуждает как четырнадцатилетняя: “Ой-ой-ой, там бабушка, ой-ой-ой, мне надо к бабушке, ой-ой-ой, бабушка будет волноваться”. Да и не всякая восьмиклассница в наше-то время (нашим временем я называю не нынешнее, наше время, а тогдашние 1970-е), – не всякая даже очень хорошая внучка так себя ведет. Что-то я себе выдумывал, рассуждал, фантазировал. Оправдывал Киру, а на самом деле себя. Потому что понять мне надо было одно: любит Кира меня или не любит. Или любит уж как-то слишком по-своему, по-особенному, оригинально и странно. Что для меня еще хуже, чем если бы она просто послала меня к черту. Кстати говоря, пару раз она мне так и говорила. Но через некоторое время звонила, или приезжала, или назначала свидание где-нибудь в каком-то совершенно дурацком месте и говорила, что то ли я ее не так понял, то ли она сама себя еще до конца не поняла, но в общем она меня любит и всё будет хорошо. Но хорошо не было.

* * *

Была еще поездка в Ленинград. В отличие от студенческих научных конференций, это была часть учебного плана. Студентов возили в Ленинград, чтобы они могли посетить Эрмитаж, античные коллекции и специально для нас с Бибиковым – отдел рукописей Публичной библиотеки, где мы с Мишей познакомились с Евгенией Эдуардовной Гранстрем, у которой учился мой учитель Борис Львович Фонкич. Она была ученицей известного византиниста Владимира Николаевича Бенешевича, который был учеником Василия Григорьевича Васильевского, который, в свою очередь, был учеником аж самого Теодора Моммзена, автора многотомной истории Рима, получившего за нее, представьте себе, Нобелевскую премию по литературе. Когда я выстроил эту цепочку, я очень загордился: вот какая у меня преемственность учителей. Жалко, я так и не узнал, у кого учился Моммзен. Хорошо было бы уйти куда-нибудь в XVII век, а там и в эпоху Возрождения и далее до Франческо Петрарки. Думаю, при известном старании это сделать можно. Но уж ладно.

В Ленинград нас приехало довольно много. И мы с Мишей, третьекурсники, и те, кто был курсом младше нас, и четвёртый курс тоже. Жили мы на улице Красной Конницы (там было университетское общежитие. Странное название для Петербурга, но никуда не денешься – тем более что на этой улице девять лет жила Анна Ахматова).

В эти дни я успел зайти в Пушкинский Дом и познакомился с Владимиром Ивановичем Малышевым, археографом, специалистом по древнерусской книжности и, главное, собирателем древнерусских рукописей, которые сейчас находятся в библиотеке Пушкинского Дома. Собственно, Малышев и создал там древлехранилище, то есть отдел старинных рукописных книг.

Там были три “Лествицы”, не слишком древние, XVI–XVII веков, но одна из них с интересным предисловием. Судя по всему, оно было изначально русское – во всяком случае, греческого оригинала я не нашел (хотя, возможно, плохо искал). Но я написал целую