Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

только годом позже), и она сказала, что все вспоминали мой доклад и говорили, какой он интересный. Ну что может быть интересного в палеографической заметке? Наверное, она что-то напутала. А может быть, еще хуже – вот та самая этикетка “блестящего студента”, которая прилипла ко мне неизвестно за какие заслуги и преследовала меня все мои университетские годы.

* * *

В том же самом году, наступившим летом, мы с Мишей Бибиковым и в компании Миши Ильина, Оли Ермолаевой, Миши Алексеева, Саши Ващенко и Саши Цапцына (увы, троих последних из этого списка уже нет с нами) приехали на студенческую конференцию в Ереван. Там тоже было очень интересно и прекрасно. Во-первых, очень хорошая программа (я снова выступил с очередным палеографическим замечанием о косом почерке, каковую манеру я обнаружил в ближневосточных книгописных мастерских). Во-вторых, замечательные ребята. Не только хозяева конференции, но и приехавшие со всей страны. Я уже не помню всех имен, фамилий и специальностей, но помню эту чудесную атмосферу разговоров о литературе и языке, анекдотов, шуток, рассказов о родных краях.

Мы жили в общежитии довольно далеко от центра, но нас это не смущало. Во-первых, троллейбус ходил, а во-вторых, мы довольно часто брали такси. К таксистам в Ереване обращались “варпет”, что значит “мастер”. Звание весьма почетное. Так в Армении называли великих поэтов, художников, актеров, и довольно редко – виртуозов-ремесленников. И вот таксистов. Однажды, обращаясь к ереванскому таксисту, я сказал “варпет!” таким голосом, что тот ответил по-армянски. Но ничего. Мы поняли друг друга.

* * *

Когда мы вылетали в Ереван, случилось замечательное происшествие – лично для меня. Не в смысле сюжета, а в смысле переживания. В те годы добраться до московского аэропорта и сесть в самолет можно было двумя способами: либо доехать на электричке, городском автобусе или на такси до Внукова, Домодедова или Шереметьева (это если повезло лететь за границу), либо же приехать в городской аэровокзал. Это было большое стеклянное здание между метро “Динамо” и “Аэропорт” на нечетной стороне Ленинградского проспекта. Там можно было зарегистрироваться на рейс, сдать багаж и получить билет на автобус, роскошный “Икарус” с надписью на борту “Автокомбинат № 3” (через несколько лет я мельком познакомился с директором этого автокомбината, он был отцом одной знакомой девушки).

Это было очень удобно, особенно для тех, кто жил недалеко от центра. Автобус доставлял тебя чуть ли не к трапу самолета.

Так вот, мы – не все мы, а два Миши, Саша и я – зарегистрировались, сдали свои чемоданы, и тут нам сообщили, что вылет задерживается на целых три часа и нас просят прийти попозже. Мы вышли, прошлись по Ленинградскому, а дальше доехали на троллейбусе до самого его начала, почти до Белорусского вокзала, потому что я помнил, что там есть пивная. Я очень боялся, что ее уже закрыли или она не работает, – но нет, слава богу. Мы взяли “Жигулевского”, встали за высокий круглый мраморный столик и кто-то, то ли Ильин, то ли Бибиков, сказал: “А ведь мы сейчас как будто бы нигде. Как бы вне времени и пространства. Все наши родные и знакомые считают, что мы уже улетели, а мы еще здесь”. Засмеялись, заговорили о чем-то другом, а меня вдруг почему-то пронзило и обаяло это чувство – быть нигде и никогда. Я есть, а вместе с тем меня как будто нету. И наоборот, меня по всем правилам нету, а я вот он. Может быть, именно с тех пор я полюбил самолеты, полюбил аэропорты, полюбил эти замечательные полчаса между регистрацией и отлетом.

* * *

Мало того что мы сидели на всех заседаниях, тянули руки, задавали вопросы. Нас возили по Армении. Мы побывали на озере Севан, и один наш провожатый спел жалобную песню о том, как девушка пошла купаться и утонула на глазах своего парня. В песне был бесконечный припев: “Цветы, цветы, не напоминайте мне про мою любимую”. Севан – серьезное озеро, очень большое и глубокое, по нему даже ходят кораблики. Я всё время думал, то ли их как-то приволокли высоко в горы, то ли где-то здесь построили? Потом мы ездили в скальный монастырь Гегард. Он действительно вырублен в скале – и храм, и часовни, и монашеские кельи, целый город. “Гегард” по-армянски значит “копье” – то самое, которым стражник прекратил земные мучения Спасителя нашего. То есть заколол Иисуса Христа. Там в специальном киоте под стеклом хранился этот железный наконечник, а на нём был вырезан, вернее, даже вырублен в металле крест. Но, как объяснил экскурсовод, крест – это уже позднейшее украшение.

Нам много раз с гордостью повторяли, что Армения – первая страна в мире, которая сделала христианство государственной религией, в 301 году, меж тем как Миланский эдикт императора Константина Великого был издан только в 313-м, то есть на двенадцать лет позже. Да и то он утверждал всего лишь веротерпимость в отношении христиан.

Из Гегарда мы поехали в место под названием Гарни. Там был самый настоящий мраморный античный храм. С колоннами и фризом, точно такой же, как на всех картинках, изображающих нечто древнеримское. Мы ехали в небольшом автобусе. Вдруг водитель остановился. На обочине дороги стоял низкий деревянный столик. На нем были выставлены стограммовые граненые стопки, стояли тарелки с крупно нарезанным синеватым репчатым луком, брусочками сыра чанах и лентами лаваша. А рядом – большая бутылка с мутноватой жидкостью. Мы высыпали из автобуса и увидели, что за этим самодельным прилавком стоит самый настоящий школьник, четвертого класса, не старше. У него за спиной был ранец. Он его даже не снял. А на пальцах фиолетовые пятна чернил. Мальчик сказал: “Пятьдесят копеек с закуской”. Мы закричали: “Ура!” Он выдернул пробку зубами и разлил по стопкам жидкость, пахнущую чем-то крестьянским, деревенским, хлебным и ягодным одновременно. Мы ахнули по стопарю и, завернув в лаваш сыр с луком, захрустели в полном упоении и даже захотели добавить, но провожатый сказал: “Через пятнадцать минут еще будет”. Это оказалось вкуснейшая и крепчайшая самодельная водка. И вот так по дороге от Гегарда к Гарни мы останавливались еще раза три – поэтому любовались античными руинами, уже изрядно поднабравшись. А еще по дороге мы встречали деревья, украшенные ленточками. Нам объяснили, что здесь происходит некое, если можно так выразиться, христианско-языческое жертвоприношение. Режут барана, делают шашлык, а бараньей кровью на лбах рисуют кресты. Не помню точно, видели мы это своими глазами или память преобразует рассказ в