Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Мой приятель встретил меня очень радостно и спросил, с кем я приехал. Я сказал, что со своим другом Мишей. Он сразу закричал: “Берем такси, берем твоего Мишу и будем жить здесь”. А когда я сказал ему, что мы через два дня уезжаем и вообще поселились в общежитии, даже как будто обиделся. Потом он немедленно повел меня в ресторан, а потом гулять, знакомить с друзьями, пить пиво и так далее и тому подобное. При этом говорил, что у него, к сожалению, некоторые финансовые трудности, и поэтому он не может меня принять так, как должен был бы. Действительно, угощались мы без особой роскоши. Шашлык и цинандали. Но когда он познакомил меня со своими друзьями, тоже ребятами небогатыми, но решительными, те уже поили нас коньяком. Один парень в магазине купил две бутылки коньяка. Один дорогой, марочный, а другой обыкновенный, три звезды. “Красивый коньяк, – сказал он мне, – домой отвезешь, отцу подаришь, а простой сейчас выпьем”. Я действительно отвез эту бутылку в Москву и отдал папе. Ему тогда уже совсем нельзя было пить, но иногда он чуточку все-таки пробовал.

Пиво мы пили просто на каждом шагу. У очередной пивной к нам слегка задрались какие-то хулиганистые ребята. Мой провожатый сказал что-то по-грузински, мелькнуло слово “Москва”. Очевидно, “веди себя прилично, это гость из Москвы”. Тот хулиганистый расхохотался и запел: “Ах Москва, моя Москва, сколько ты нам горя принесла! Лучше мы споем другую, ленинградскую блатную!” После чего налил нам еще по кружке пива. Пришлось пить.

Дальше и вовсе отрывочно, понимаете почему. Пошли в какой-то окраинный ресторан. Каменный пол, дым клубами, легкое пузыристое вино в неимоверных количествах и редкое угощение – “тройной барашек”, как объявил хозяин вечера. Принесли три громадные сковородки, на них что-то скворчало, булькало и шипело, и официант объяснил: “Вот это мозги барашка, вот это глаза барашка, а вот это самое вкусное, даже неприлично сказать что! Тоже барашка!”

* * *

На конференции был парень из Ленинграда, Саша Розов. Сын двух известных филологов, эллинистки Наталии Александровны Чистяковой и специалиста по древнерусской рукописной книжности Николая Николаевича Розова. Саша был очень растроган, когда я сказал, что читал работы его отца и прошу передать ему почтительный поклон. Как-то мы втроем пошли в баню, в какую-то, как нам сказали, самую знаменитую тбилисскую баню номер пять, настоящую турецкую, с мраморными седалищами по форме тела, с бесконечными потоками теплой минеральной воды, которая слегка пахла боржомом и нарзаном и чуть ли не пузырилась, струясь из разных дырок в стене. И главное, со сводчатым потолком, высоким-высоким, с дырой на самом верху, откуда лился яркий солнечный свет, пробивая клубы пара и освещая наши далеко не античные телеса. Потом ели суп харчо на террасе этой самой бани. Мы с Розовым не хотели обедать, но Миша Бибиков уговорил. У него был замечательный аргумент: “Ну когда мы еще в следующий раз будем в Тбилиси, да еще в турецкой бане, да еще суп харчо на террасе!” Он этот аргумент часто использовал. “Когда мы еще в следующий раз будем пить рябину на коньяке?” – например. Или: “Когда мы еще попробуем ереванскую тутовую водку?” И мы внимали его уговорам.

Была девушка из Риги, ее звали Рамона Стражинска, очень милая. Хотя, сдается мне, ее привлекательность отчасти определялась ярким латышским акцентом, красивой фамилией и вообще эдакой западностью. Она делала доклад по римской литературе. Я ей говорил: “Рамона, Рамона, съешь Тутанхамона!” Она со своими чудесными балтийскими интонациями отвечала: “Но я же не крокодил и не востоковед!” (однако лет через десять мне рассказали, что она стала арабисткой, я как бы предвидел ее судьбу). В нее молниеносно влюбился наш новый тбилисский друг Валера, тот самый будущий министр. Влюбился настолько горячо и непреклонно, что мы с Сашей Розовым прятали ее в своей комнате и сидели, погасив свет, пока Валера бегал по коридору, выходил во двор и глядел в окна. Пересидели.

Были еще три очаровательные тбилисские девушки, классические филологини. Одна веселая, небольшого роста, очень деловитая, энергичная, всё время куда-то бегущая. Другая тоже небольшого роста, красивая, как на персидской миниатюре, с большими глазами, молчаливая и медленная, глядевшая ласково и почтительно. А третья – высокого роста, очень тонкая, с красивым и капризным лицом. Однажды я сказал Мише Бибикову: “Смотри, какие классные девчонки. Вот поселиться бы в Тбилиси, и чтобы одна была женой, вот эта, которая деловитая, у нее всё в руках горит, а две другие – любовницы, причем разные. Одна такая робкая и покорная, а другая, наоборот, такая резкая и своевольная. Правда, здорово?” Но мудрый Миша Бибиков засмеялся и сказал: “Съесть-то он съест, да кто ж ему даст!”

Увы, увы. А может быть, наоборот – к счастью.

* * *

Футбол! Однажды мы шли по какой-то центральной улице, может быть, даже по легендарному проспекту Руставели и вдруг увидели, что троллейбусы стоят. Не посредине улицы, а на остановках. Где один, где два. “В чем дело?” – спросил я у провожатого. “Футбол, – ответил он (грузины произносят “путбол”). Футбол сегодня. Все пошли на стадион”. Я сказал: “Ну хорошо. Пассажиры, допустим, пошли на футбол, а водители?” Тот возмущенно развел руками и сказал: “А водители что, не люди? Им тоже хочется на футбол!”

А еще мы совершенно случайно попали на похороны великого грузинского актера Серго Закариадзе, которого тогда все помнили по фильму “Отец солдата”. Огромная толпа. В таких случаях принято говорить “хоронить артиста вышел весь город”. Тут и в самом деле был весь город. Люди шли не прямо, а какими-то водоворотами, спиралями. Может быть, это и правильно, чтобы каждый мог подойти поближе к гробу. Вот и нас толпа поднесла совсем близко. Я увидел смугло-серое лицо покойника, его серебряную седину и два-три седых волоса, которые взметал ветер, и они трепетали над его лбом.

* * *

Мой доклад назывался “Где написан Севастьяновский паримийник”. Это была унциальная (то есть написанная как бы заглавными буквами) богослужебная рукопись XI века, и я по раскраске буквиц и особенностям начертания минускульных (то есть написанных как бы строчными буквами) вставок доказывал, ну, или, точнее говоря, предполагал, что он написан в Южной Италии. Доклад на самом деле был совсем не конференционный. Просто палеографическая заметка. Но самое смешное, что в феврале 2025 года, то есть совсем недавно, я разговаривал со своей соученицей по филфаку (она тоже была на тбилисской конференции,