Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

статью под названием “«Лествицы» Пушкинского Дома” и отправил ее Малышеву, и Малышев – о чудо! – ее опубликовал. Для меня, студента, это была очень важная публикация. Потому что это были не тезисы научной студенческой конференции, отпечатанные на ротаторе, такие у меня уже были, а это был большой том “Трудов Отдела древнерусской литературы”, издание академическое и чрезвычайно авторитетное. Владимир Иванович мою статью несколько сократил, прежде всего примечания и сноски. Я настолько обильно ссылался на труды предшественников, особенно же на знаменитый двухтомник архиепископа Амфилохия Сергиевского, что каждая ссылка занимала чуть ли не по десять строчек. Малышев написал мне, что такая тщательность весьма похвальна и рисует меня как добросовестного исследователя, но все-таки край надо знать. Конечно, не такими словами, но смысл тот же самый.

Мы с Мишей зашли в гости к Николаю Николаевичу Розову – отцу Саши Розова, с которым познакомились в Тбилиси, и был замечательный вечер: заставленная книгами профессорская квартира и разговоры о древних манускриптах под водку с отличной закуской.

* * *

Когда я собирался в Ленинград, Кира сказала: “Я напишу тебе письмо. Центральный почтамт, до востребования. Заранее напишу. А ты его там получишь. Правда, я здорово придумала?” Я был в восторге. Но на почтамт сходить забыл. Как-то вот всё время был занят. Думал: “Завтра, завтра”. Сейчас я понимаю, что тут был какой-то протест, какое-то сильное бессознательное желание оборвать связь. А тогда – было раскаяние и досада из-за своего разгильдяйства.

Впрочем, точно так же я не пошел на почту получить письмо от девушки Любы из города С., уборщицы из фирмы “Заря”. Чистое раздолбайство? Или всё тот же бессознательный протест?

Через пару месяцев Кира позвонила мне: “Мое письмо пришло ко мне обратно. Ты мне ничего о нем не говорил, и я испугалась, что ты меня разлюбил или подумал, что я романтичная дура. А сегодня оно пришло обратно. Ты его просто не получил. Как жалко! Такое красивое письмо. Я писала его ночью. На столе на блюдце лежало зеленое яблоко. Я его резала и ела. И думала о тебе. И писала об этом. А ты…” – “Дай мне его прочитать!” – взмолился я. “Не выйдет. Оно романтично до тошноты! Я его разорвала на мелкие кусочки!”

В Ленинграде у меня возникли – несмотря на Киру Срезневскую – нежные, но странные отношения с одной хорошей девочкой со второго курса. Очень лирично, очень задушевно, очень интеллектуально, но совершенно безрезультатно – хотя история эта заслуживает повести листов на десять-двенадцать, то есть отдельной книги.

* * *

Еще раз я приезжал в Ленинград отдельно ото всех. Это была очень странная поездка. Я провожал в Ленинград одну девушку, музыкантшу, хотя она была значительно взрослей меня и никаких планов и перспектив в любовном плане не было, потому что не могло быть. Да я и не думал об этом. Мы просто были знакомы с ней, с ее подругой и еще с одним парнем из компании Наташи Зимяниной, в которую я влюбился еще в девятом классе и которая меня бросила перед самым моим поступлением на первый курс, но с которой я дружу до сих пор.

Зачем я ездил за полузнакомой девушкой в Ленинград? Так. Из общей романтичности натуры. Ночевал я у своего дяди Миши на Васильевском острове.

А “еще одним парнем из компании Наташи Зимяниной” был чудесный Саша Дубянский. Он был музыкант-любитель и именно в этом качестве поехал в Ленинград – там был какой-то всесоюзный конкурс студенческой самодеятельности. А так-то Саша был индологом. Он был старше меня почти на десять лет; кажется, уже писал диссертацию. Помню ее название – “Мотив разлуки в тамильской поэзии”. В последние годы мы иногда общались, когда Зимянина звала нас в гости; в 2020 году он умер от ковида.

Однажды мы с ним поздним вечером шли по Невскому, и возле Казанского собора на нас налетели какие-то парни. “Дай двадцать копеек”. Мы попытались отбиться. В результате я получил фингал под глазом и так загоревал, что купил четвертинку водки, пришел к дяде Мише и предложил ему немножко выпить. А когда снимал с четвертинки крышку-бескозырку, то горлышко треснуло и, наверное, какие-то осколки попали вовнутрь. Я чуть не расплакался, но дядя Миша достал бинт, мы соорудили нечто вроде фильтра, перелили водку в графинчик, и жизнь в который раз наладилась.

7. Марьяна

Второй курс кончался. Была Пасха, и она как раз совпала с большим кафедральным сборищем. У нас бывали такие совместные чае- и винопития преподавателей, аспирантов и студентов. В этот раз – в главном здании МГУ, в этой красивой сталинской высотке, в том крыле, где общежитие. На каком-то высоком этаже – чуть ли не на двадцатом! – был холл с широкими окнами, из которых была видна искрящаяся Москва. Вот в этом холле был поставлен большой Т-образный стол, и мы, возглавляемые Азой Алибековной Тахо-Годи, сидели там все.

Пасха, конец учебного года, все желали дипломникам успешной защиты, произносили тосты, пели песни. Например, “Дорогой длинною, да ночкой лунною” по-латыни:

Via longissima, et nocte lunea,

cum cantilena, quae late volat,

Cum ea vetere, septenchordanea,

Quae noctibus me saepe vexabat!

(В некоторых словах ударение для ритма ставили на последний слог, латынь этого не позволяет, ну и черт с ним – зато практически дословно!)

Еще было маленькое театральное представление по назидательной латинской пьесе Хросвиты Гандерсгеймской, монахини Х века. Про трех дев-великомучениц, Агапию, Хионию и Ирину, и злого императора Диоклетиана. Красивые голоногие первокурсницы в разноцветных простынках громко декламировали и даже пели. Постановка Николая Алексеевича Федорова.

Потом пошли гулять. О, это чувство полной невозможности ехать домой после какой-то пирушки! Обязательно хотелось куда-то еще – догуливать, как мы тогда выражались.

* * *

На этом кафедральном сборище была одна девушка. Она пришла к нам на первый курс в немецкую группу, хотя сама была со второго – но тогда мы с ней совсем не общались, даже не здоровались. Она была старше не только курсом, но и возрастом. Года на три, наверно. Ее звали Марьяна Шаньгина. Рослая, с рыжеватыми волосами, с лицом вроде бы простонародным, но умным и значительным – такие лица были у Достоевского или Пазолини. Но если без мужских сравнений, то она была похожа на первую натурщицу Тулуз-Лотрека по имени Кармен Годэн – просто вылитая.

А мы с ней поближе познакомились годом