Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

раньше. Меня приводила к ней в гости девушка по имени Таня, ее однокурсница и подруга. С этой Таней у меня был короткий нелепый роман, ужасно стыдный для меня. Потом Марьяна говорила мне: “А когда ты с Танькой ко мне заходил, я уже всё заранее знала”. – “Что ты знала? – спрашивал я. – Прямо вот так планировала?” – “Не планировала, а догадывалась”, – смеялась Марьяна.

Тогда она еще была замужем. Муж у нее был парень с русского отделения, Саша Бессмертнов его звали. Симпатичный, даже талантливый – стихи писал. Очень сильный физически, просто гора мускулов, несмотря на свой не особо высокий рост. Веселый, чуть хитроватый – этакой простецкой хитростью, которая дает человеку звание хитреца в своей компании, но и всё. Больше ничего бедный Саша Бессмертнов себе не нахитрил. Через год после свадьбы они развелись – Марьяна его выгнала. Она, как в классическом анекдоте, на день раньше вернулась домой из Ленинграда, рано утром, поезда-то в семь утра приходят – бац! – а любимый муж в супружеской койке с какой-то шалавой. Помню, как на психодроме я видел: он подходил к ней мириться. У нее из глаз лились слезы, она поворачивалась и убегала. Он не догонял. Интересно, кстати, что эта измена происходила на глазах у соседей, потому что жили Саша с Марьяной в Марьяниной комнате в коммунальной квартире. Как она со временем узнала, это был не первый случай, но никто из соседей слова не промолвил.

Потом она рассказывала мне, что задолго до замужества у нее был любовник из этой же коммуналки. “Как удобно! – говорила она мне. – Ему не надо провожать, мне не надо бегать на свидания”.

* * *

Огромная коммунальная квартира, в которой жила Марьяна, была в доме, стоявшем буквально в трехстах метрах от моего. Тоже на Садовой, но мой – на углу Каретного Ряда, а ее – на углу Лихова переулка. Дом был начала ХХ века, очень красивый, стиль модерн с древнерусскими вкраплениями. Витязи в шлемах стояли на его углах, и толстые пузатые колонны окаймляли его подъезды.

Поэтому мы с Марьяной после кафедрального вечера и общей прогулки поехали домой – каждый к себе домой – вместе. На метро до “Маяковской” и дальше пешком вниз – сначала по Садово-Триумфальной, а там и по Садово-Каретной. Мой дом был раньше, но я все-таки решил проводить ее.

Совсем рядом с ее домом – на другой стороне Лихова – было что-то вроде скверика. Наверное, раньше там стоял какой-то домишко, кажется, я даже помню – но его снесли. И вот теперь, то есть тогда, там было пустое место, газончик и скамейка.

Я знал, что мне надо попрощаться с Марьяной и идти домой.

Домой, однако, идти не хотелось по очень смешной причине: наш роскошный стеклянный подъезд на ночь запирался.

У нас было три лифтера. Лучше всех была лифтерша Вера Васильевна, татарка, несмотря на свое русское имя-отчество. Как я это понял? Она целыми днями сидела за своим лифтерским столиком и писала письма по-татарски – я заметил.

Второй лифтер был чудесный и веселый инвалид Генка. Сухорукий и подтаскивающий увечную ногу, весельчак, который любил эдак распахнуть дверь лифта и сказать: “Пожалста, пожалста, счастливого пути, приятно вечер провести!” – это если я приходил с девушкой; девушка смущалась, но в общем и целом ей (точнее, им, девушкам!) это нравилось.

А третий лифтер был мрачный тип. Я почему-то считал, что это тюремный надзиратель на пенсии – такое у него было злобное и подозрительное лицо.

Возвращаясь после полуночи, я звонил в звонок, и лифтеры мне отпирали. Вера Васильевна молча, Генка – даже с прибауточками. А вот этот, чьего имени я не запомнил, всегда злобно сверкал на меня глазами и жевал губами – казалось, едва сдерживая ругательства. Хотя, ясное дело, он никогда не ругался, потому что – возможно, в силу своей прежней профессии, о которой я, возможно, фантазировал, – знал: порядок есть порядок. Но я все равно его ужасно не любил и как-то побаивался. И когда я этим вечером уходил в университет на праздник, я видел, что дежурит именно он и что придется долго звонить в звонок, а потом он через стекло будет долго в меня всматриваться, а потом долго отпирать дверь, а потом вздыхать, кряхтеть, жевать губами, сверкать глазами и шевелить бровями. Смешно сказать, что я, как ни крути, но все-таки хозяин квартиры – ну хорошо, хозяйский сын, – боялся лифтера. Что-то чеховское. “Я боюсь дворников, швейцаров, капельдинеров, полных дам”, – говорил Алексей Лаптев в черновиках повести “Три года”.

Но я что-то заговорился.

Хотя примерно об этом же я думал, сидя на лавочке и болтая с Марьяной – так, ни о чем: о только что прошедшем вечере, о друзьях и подругах, о вине и пирожных – и о том, что наши профессора и доценты, сидя во главе стола, угощались хванчкарой, а нам достался дешевый портвейн. То есть опять-таки о главном предмете моих размышлений – о социальном неравенстве. Смешно.

Внутренне засмеявшись над собою, я очнулся от этих дурацких мыслей.

Очнулся и совершенно неожиданно обнял Марьяну, она придвинулась ко мне, и мы поцеловались. Я даже удивился. Но потом решил, что всё идет правильно, расстегнул на ней плащ, обнял крепче. “Перестань, – сказала она и через секунду сама обняла меня и добавила: – А то я тебе отдамся прямо здесь”. Вот прямо такими словами сказала! Я решил чуть пошутить: “Но здесь так холодно и шумно”. – “Да”, – она обняла меня еще сильнее. “Что же делать?” – “Пойдем ко мне”, – сказала она. И вот тут я вспомнил, что обещал маме с папой непременно вернуться домой. Я довольно часто оставался ночевать у своих приятелей, но уговор был, что я заранее предупрежу родителей, чтобы папа не волновался. Потому что папа уже тогда, увы-увы, сильно болел. А в этот раз я обещал быть дома, значит, надо позвонить.

Я нашарил в кармане двушку и пошел к ближайшему автомату. Разумеется, объяснив всё Марьяне. Было, наверное, пятнадцать гудков, а может быть, даже двадцать. Наконец трубку сняла мама. Боже, как она меня ругала. Прямо тогда, и еще потом, назавтра. “Но я же предупредил! Я хотел как лучше!” – верещал я. “Дурак! Ты перебудил весь дом! Меня, отца, маленькую Ксюшу!” Но она очень скоро успокоилась, в точном согласии с любимой своей поговоркой “Материнский гнев как весенний снег, много выпадает, да скоро растает”. Так что назавтра в финале этого маленького скандала