Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

с ней поговорили, и она призналась, что очень тяжело переживала наше расставание. Как-то так, двумя-тремя словами сказала что-то очень горестное и печальное. “Ты же ничего не знаешь, – сказала она. – А мне было по-настоящему плохо. Я чуть не…” И она замолчала. “Боже, из-за чего? – изумился я. – Ведь я же, прости за такие пошлые слова, не бросал тебя, ты же не говорила мне «о нет, молю, не уходи!» Я же не говорил тебе «между нами всё кончено, не звони мне больше». Наоборот! Это я тебе звонил, а ты была то занята, то не в настроении. Вдруг, внезапно. Хотя только что была всегда свободна и всегда в настроении. Что же ты? Ведь чисто формально можно сказать, что это ты меня бросила! Ты, ты!” – я так развоевался, потому что сильно чувствовал свою неправоту, но не умел ее сформулировать. “Я просто вдруг поняла, – честно сказала Марьяна, – что у нас с тобой ничего не получится все равно. Ты вот так будешь ко мне ходить хоть два года каждый день, а потом женишься на какой-нибудь девочке из своего круга. На писательской, или академической, или дипломатической девочке”. – “Боже! – я даже руками всплеснул. – Ты что? Неужели ты такая, извини за выражение, классово сдвинутая?” – “Нет, – сказала она. – Это ты такой классово сдвинутый”. – “Докажи!” – возмутился я. “Смешной ты, – вздохнула Марьяна. – А эта твоя полоумная Срезневская и красоточка Кулешова? Дипломатическая и академическая. Разве я не права?”

Не знаю. Может быть, и права.

8. Каждан

Игорь Чичуров познакомил меня и Мишу Бибикова с Александром Петровичем Кажданом. Каждан был, пожалуй, самым главным советским византологом. Хотя были и Удальцова (которая заведовала византийским отделом в Институте всеобщей истории), и Литаврин, и в Свердловске – Сюзюмов. Восходила звезда Сергея Аверинцева – но у него было уже несколько другое, более философское и богословское рассмотрение Византии и византийской литературы. А все перечисленные были скорее историками. Мы трое, Чичуров, Бибиков и я, тоже считали себя прежде всего историками, несмотря на филологический факультет. Вернее сказать так: византинистами вообще, в целом. Нам тогда казалось, что при изучении древности или глубокой старины нет смысла так уж строго делиться на историков, лингвистов, литературоведов, философов и так далее. Древность надо изучать в ее единстве. Каждан, конечно, был лидером целостного изучения Византии. Кроме замечательной книги “Деревня и город в Византии”, а также написанной чуть позже монографии “Социальный состав господствующего класса в Византии” он выпустил чудесную и очень популярную книжечку – именно книжечку, этакий покетбук с цветными иллюстрациями – под названием “Византийская культура”.

Вообще говоря, в те годы (конец 1960-х и все 1970-е) всякая культурная старина была в моде. Часто чем экзотичнее, тем моднее. Античность и Византия вызывали огромный энтузиазм среди интеллигенции. Но Индия, Япония, всякий дзен-буддизм и прочая шамбала были популярны еще больше. Я думаю, в значительной мере это было бегством от советской действительности, от пропаганды, от золотых звезд Брежнева и прочего БАМа, который гулко гудел из всех радиоточек.

Но это ничуть не умаляет значения серьезных исследований. Как востоковедения, как антиковедения, так и, разумеется, византинистики. Это не они были на потребу публике, а наоборот, это публика всерьез, иногда обламывая зубы, вгрызалась в научные исследования.

Итак, Игорь привел нас к Каждану. Александр Петрович устроил маленький домашний семинар для нас троих под собственным руководством. Он жил, если я верно запомнил, в доме тридцатых годов постройки, на пересечении Большой и Малой Бронных улиц.

Мы собирались то ли раз в неделю, то ли раз в две недели, читали и комментировали византийские тексты. В первый год мы читали “Хронографию” Феофана Исповедника. Это было историческое сочинение VIII века, посвященное – во всяком случае, в тех кусках, которые мы читали и разбирали, – скорее итальянским делам, чем константинопольским. Там действовали Пипин Короткий и Карл Великий, велись споры о папстве и о принадлежности Рима не только как духовного центра, но и как территории. Феофан писал, насколько я помню, красиво и достаточно ясно. Мы готовились дома, читали, переводили, разбирали кусок текста, а потом, сидя за круглым столом у Александра Петровича, по очереди, по фразам читали вслух, переводили, анализировали, причем анализировали в основном историческое содержание и культурный контекст. А к языку как таковому обращались только в самых сложных случаях. Помню, я когда-то перенес запятую с места на место, вот убей бог, не помню, что там была за фраза, но она была совершенно непонятна. И я со всеми почтительнейшими оговорками сказал, что дело в разбиении предложения. Поставьте запятую вот сюда, и всё сразу станет ясно-понятно. Каждан меня похвалил, и это было очень приятно.

Помню, мы обсуждали странное слово “вотарий”. В принципе такой латинизм в средневековом греческом языке может быть: человек, давший религиозный, обет, votum (в современном английском “votary” означает “горячий приверженец”). Но слово это было в светском, административном смысловом контексте – какая-то должность. Я предположил, что это ошибка писца, зависящая от начертания буквы “ню”, которая была предательски похожа на “бету” (то есть “виту”) в почерках IX–XI веков. Поэтому из “нотария” получился “вотарий”, а всё дело лишь в почерке. Этому, кстати, учил меня Борис Львович. Изрядное количество туманностей в древних рукописях – и не только в греческих, но и в славянских, а может быть, вообще во всех – случалось из-за того, что писцы, как говорит современная молодежь, тупо путали буквы. Вообще классификация ошибок переписчика, которую приводит Альфонс Дэн в своем знаменитом руководстве “Манускрипт”, – штука замечательная. Кроме ошибок прочтения бывают ошибки понимания и даже ошибки внутренней диктовки, и всё это надо иметь в виду, когда в старинной рукописи спотыкаешься о непонятный кусок текста.

Однажды, разбирая какую-то фразу, то ли Миша Бибиков, то ли я спросил: “Александр Петрович, а вот здесь какое наклонение, желательное или сослагательное?” Каждан вдруг засмеялся и сказал: “А я вообще греческую грамматику не знаю”. Я бы сказал, мы так и сели. Но мы уже сидели на стульях, поэтому так и ахнули. Но Каждан сказал, что учил греческий язык чисто практически, читая исторические документы. Конечно, справляясь в словаре и в грамматике, но не обращая на нее особого внимания. “Ну как вам сказать, – объяснял он немножко медленно и тягуче (голосом и манерой произносить слова он был похож на поэта Михаила Львовича Матусовского), – ну как вам сказать. Ведь, наверно, девяносто пять процентов людей прекрасно говорят и читают на родном языке и при