Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

этом не помнят о склонениях и спряжениях. Как-то так получилось! – говорил дальше Каждан. – Вы только не подумайте, что я хвастаюсь, что я учил греческий как учат родной язык или как учат иностранный на чужбине, когда обстоятельства вынуждают. Не совсем так, но похоже. Слово за слово, фраза за фразой. И поэтому я прекрасно понимаю, что написано, но понятия не имею, что такое пассивный аорист в сослагательном наклонении!” Он улыбнулся и как будто немного виновато развел руками, мне это ужасно понравилось. На обратном пути от дома Каждана к метро я спросил у Игоря: “А я тоже так хочу. Что для этого надо?” – “Проще простого, – сказал Игорь. – Читай по две страницы каждый день, а лучше по три”. Я старался. Но у меня не всегда получалось. Всегда были какие-то дела, которые отвлекали.

Сергей Иванович Соболевский, как рассказывают (я-то живого Соболевского не видел, он умер в 1961 году), говорил, что у настоящего филолога-классика всегда проблемы с барышнями, потому что самые лучшие словари – старинные, а за старинными словарями надо ехать в далекую библиотеку. А кроме того, старинные словари очень толстые и подробные. Читать их надо долго, и это занимает много времени, а ухаживать за барышнями тоже требует времени. Так что филологу-классику приходится выбирать между старинным словарем и барышней. И настоящий филолог-классик, конечно, выбирает словарь. Если, конечно, не найдет барышню, которая будет точно так же, как он, увлечена старинными словарями. Но где ж такую барышню найдешь?

Очевидно, я был не очень хороший филолог-классик, да и византиновед тоже. Я всё время пытался примирить словарь и барышню.

Однажды мы сидели у Игоря. Я к нему приехал готовиться к семинару Каждана. Мы медленно и подробно читали греческий текст, лазили в словарь, разбирали грамматику, потому что она была какая-то уж совсем головокружительная. И вдруг Игорь сказал мне: “Послушай, я вижу, что ты сидишь как на иголках. Скажи правду – торопишься?” Потрясающая проницательность. Я действительно очень торопился. Намечалась встреча у Лены Ильенковой. Но я дал себе клятву: пусть я сильно опоздаю или вообще пропущу это дело, но уж текст вместе с Игорем прочитаю и разберу до конца. И конечно, как мне казалось, я ничем не выдавал своего нетерпения. Как это Игорь почувствовал, загадка. Наверно, он на самом деле хорошо ко мне относился. Даже, не побоюсь этого слова, любил меня, был ко мне привязан. Поэтому всё почувствовал. Я вздохнул и сознался: “Да”. – “Ну давай дочитаем еще вот эту фразу, и поедешь”. – “Спасибо”, – сказал я.

* * *

И вот мы сидим у Лены Ильенковой в ее маленькой квартире. Она уже переехала от родителей из Художественного (бывшего Камергерского) проезда в район Речного вокзала. К половине двенадцатого уже всё допили. Страшно хотелось добавить. А взять негде, и от этого хотелось еще сильнее. Советские времена были не слишком удобными в смысле купить что-нибудь из выпивки. Это теперь полнейший ассортимент на каждом углу, семь дней в неделю, до одиннадцати вечера. А тогда и ассортимент был куда беднее, и магазинов сильно меньше. И работали они, как правило, до семи вечера. Ну, до восьми. До десяти работал только Елисеевский магазин на улице Горького. А до одиннадцати – Смоленский гастроном на углу Арбата и Садовой. И точка. Как в анекдоте про иностранца в Ленинграде в 1970-е годы. “Где тут ближайший ночной клуб?” Милиционер, хорошенько подумав: “Ближайший? Пожалуй, в Хельсинки”.

И тут я вспомнил, что в аэровокзале, на Ленинградском проспекте, круглосуточно работает кафе. И там, в принципе, должно быть. “Ну ты боец!” – одобрили ребята и стали собирать деньги. “Кто поедет?” – легкомысленно спросил я. “Ты и поедешь!” – закричали все. Скинулись. Всего набралось рублей десять. Предательская мысль: купить две бутылки водки у шофера такси – был у них такой промысел, и бутылка стоила пять рублей. Но я же говорю, советский человек был экономически парадоксален, и поэтому я эту мысль сразу отбросил.

Я взял с собой двух девочек для храбрости и веселья. До аэровокзала домчали на автобусе, на метро и потом еще три остановки на троллейбусе: это между метро “Аэропорт” и “Динамо”. Переходим пустую площадь. Заходим. Кафе закрыто, естественно. Но зато работает буфет. Народу никого. И продается болгарское каберне! Сорок копеек стакан! Ура, какое счастье! Но только в розлив. Строго. Бутылками ни-ни. Обещаю целый рубль сверху. Тетка крепка, как кремень. Она, дескать, за бутылки отчитывается. “Так скажете, что разбили!” – “А где осколки?”

Что же делать-то?! И тут я вспоминаю, что утром ездил в зоомагазин за рыбками для маленькой сестры. Нужных рыбок не было, а пластиковые пакеты у меня в кармане. Прочнейшие, специальные, емкие! Снова подхожу к прилавку. “Вина, пожалуйста!” – “Только в розлив, я же сказала!” – “Да, да, конечно! Двадцать стаканов!” Продавщица пододвигает нам стаканы, мы их в пакеты льем, а она приговаривает: “Ах, бойцы! Вот так бойцы!”

Мы четыре пакета завязали, уложили за пазуху. Обратно ехали на такси. Все прямо рухнули. Кричали “ура!” Целовали-обнимали. А один парень, он был постарше, подарил мне свою бойцовку. Был такой предмет, выточенный из титанового сплава. Штопор и открывалка в виде двух маленьких цилиндров. Они развинчивались, появлялся собственно штопор, а его футляр продевался в полукруглую проушину и становился поперечной рукояткой. Сама же проушина играла роль открывалки для пивных бутылок. В свинченном виде это был аккуратный брелок. Бойцами у нас назывались активисты по части выпивки. Не столько по части выпить, сколько по части раздобыть.

* * *

У Александра Петровича я, естественно, старался читать именно те куски, которые мы с Игорем уже проработали. То есть с печалью должен сознаться, что даже на таком исключительном семинаре я тоже вел себя как обыкновенный студент, который тянет руку, когда он выучил, и прячется за спинами, когда не выучил. Да, у меня была пара случаев, когда я приходил неподготовленным, признавался в этом Каждану, и он спокойно говорил: “Пускай это останется на вашей совести. Но с листа читать будете?” – “Буду”, – говорил я. “Ну, вперед”. Как раз тогда Каждан готовил свою замечательную книгу “Структура господствующего класса Византии”. Помню, что эту книгу мы с Игорем и Мишей и в разговорах с Кажданом называли именно так – “Структура господствующего класса”. Но вышла она под странноватым названием “Социальный состав господствующего класса в Византии XI–XII вв.”. Странновато, потому что в словах “господствующий класс” заключена исчерпывающая, на мой взгляд, социальная характеристика. Может быть,