Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

она чмокнула меня в лоб и спросила: “Ну как? Хорошо хоть было? Девушка хоть красивая?” – “Что ты, что ты, причем тут! – зачастил я. – Я ночевал у одного своего товарища”. – “Ну ладно, ладно тебе”, – сказала она и пошла по своим делам. Но это было назавтра.

А пока я вышел из автоматной будки и побежал к Марьяне. “Смотри, – сказала она. – У нас в квартире на ночь запирают входную дверь. (“Ого, – подумал я, – почти как наш подъезд”.) Поэтому давай вот как, – мы уже ехали в лифте. – Ты поднимешься чуточку наверх и встанешь так, чтобы тебя на всякий случай не было видно. Если дверь заперта на задвижку, я позвоню, соседи откроют, а потом, минут через пять, когда все угомонятся, я тихонечко выйду и тебя впущу. Не заскучаешь?” – “Давай, – сказал я. – Вперед”. Взбежал на длинный лестничный марш (потолки в этом доме были высоченные, четыре с половиной метра, наверное) и стал смотреть, как она сует ключ в замочную скважину. Ура, дверь открылась! Никаких задвижек. Марьяна махнула мне рукой, и мы на цыпочках вошли в длинный, как сто раз описано в повестях из советского быта, увешанный пальто и плащами, заставленный велосипедами, лыжами, коробками и сундуками коридор здоровенной коммуналки, которая когда-то была просто огромная и, наверное, роскошная квартира. Уже было часа два ночи. “Ты голодный?” – спросила Марьяна. “Не очень, – сказал я. – Но можно”. – “Сейчас!” – она убежала на кухню. Минут через пять вернулась, неся на подносе две маленькие мисочки с супом и нарезанный хлеб. “Ура! – сказал я. – Суп дают!” – “И суп дают, – ответила она, – и хлеб дают. И всё дают”.

* * *

Должен покаянно признаться, что я плохо вёл себя с Марьяной Шаньгиной. Ах, как я был к ней невнимателен и, главное, несправедлив! Несправедлив в каком-то особом смысле. Я приходил к ней очень часто, тем более что она жила, можно сказать, почти через дорогу от меня. Она всегда встречала меня радостно и любовно. И наверное, относилась ко мне гораздо лучше, чем я к ней. А я – не пускал ее к себе. В самом прямом смысле слова: я помню, как Марьяна не раз хотела зайти ко мне домой, а я всё время чем-то отговаривался. И не пускал ее – пусть это звучит слишком напыщенно – в свое сердце.

Не рассказывал ей о том, что меня на самом деле занимает или тревожит. Ничего не говорил ей о своих факультетских делах и планах, о занятиях древними рукописями, о других мыслях, чисто филологических, которые меня часто посещали. Мысли были наивные, даже глуповатые. Например, я искал какой-то знаковый смысл в чередовании гласных при образовании греческих отглагольных существительных, а также в чередовании “ma/mi” в греческом и латыни в словах, обозначающих “большой/малый”. Потом, через несколько лет, прочитав сенсационную брошюру Газова-Гинзберга “Символизм прасемитской флексии: об абсолютной мотивированности знака” (1976), я понял, что это было не так уж глупо. Но не о том речь. Речь о том, что ей я об этом не говорил ни слова.

Не рассказывал Марьяне о своих философских увлечениях. Ни о своих походах на семинары к Щедровицкому, ни о попытках изучать математическую логику, ни о том, как мы с Андрюшей, Аликом и Лёней вечерами читали Платона и комментарии Лосева к нему, размышляли о проблеме рефлексии, о границах самопознания (об этом я подробно писал в предыдущей книге, так что здесь хватит простого упоминания).

Почему я молчал об этих вещах? Ведь Марьяне тоже, я уверен, было бы интересно поговорить об умном. Тем более что я любил распустить павлиний хвост перед девушками.

Если хорошенько подумать, получается очень неприятная и нелестная для меня штука. Я распускал хвост – сыпал именами ученых и названиями книг, ошарашивал парадоксами, уличал великих филологов в мелких ошибках и всё такое прочее – увы, с единственной целью: завоевать благосклонность девушки. Проще говоря, соблазнить. А здесь всё уже произошло и состоялось. Как говорила сама Марьяна, “было дадено”. Так зачем же амортизировать павлиньи перышки? Фу. Стыд какой.

И уж, конечно, я не рассказывал Марьяне про тяжелую болезнь моего папы. Я молчал об этом не только потому, что всегда неловко признаваться в болезнях и немощах, своих или родительских; не только потому, что наружно я был бодр, весел и беззаботен и старался всегда казаться таким. Не только потому, что рассказ о болезни моего папы разрушит (я так думал) его образ – образ сильного, талантливого, добродушного, щедрого и энергичного человека. Но и потому, что мне казалось: расскажи я об этом, Марьяна тут же предложит мне, а может, не только мне, но и моей маме, какую-то свою помощь – сходить, купить, принести, посидеть. Я был почти уверен, что она понравится маме и папе, станет своим человеком в доме… А вот этого мне, сам не знаю почему, не хотелось. Хотя с ней мне было очень хорошо, но, увы, с тоской и раскаянием повторяю: только вот эти полтора-два часа, которые мы проводили под одеялом. “Ты знаешь, – сказала она мне однажды, – я думала, когда привела тебя к себе, что это так, легкое приключение. Как говорили в старину, пустая интрижка. А сейчас я вижу – нет, это что-то совсем другое”. И замолчала. А я молчал в ответ, длил паузу, а потом перевел разговор на другую, не столь эмоционально опасную тему.

Иногда она веселилась. Рассказывала о своих подругах. Бывало, вышучивала их – совсем без злости, но от этого еще обиднее. “У нее икры толщиной в мою талию, каждая икра, я имею в виду”, – говорила Марьяна про свою однокурсницу Танечку, ту, которую я подлейшим образом бросил после первого раза.

* * *

Боже мой, почему так получилось?

Такая была милая, хорошая, ласковая и преданная девочка эта Таня. Тоже, кстати говоря, жившая в квартире если не коммунальной, то чертовски интересной. Это был бывший старинный особняк в районе Курского вокзала, на Садовом, но как бы во второй линии, во дворе пышного сталинского дома.

Танечкина квартира – вернее, квартира, в которой жили ее папа, мама, брат и она, – была выгорожена внутри какого-то бывшего зала во втором этаже. Это пространство, в целом не меньше семидесяти метров, было разгорожено на прихожую, на просторную проходную комнату, где жила сама Танечка, и на очень большую комнату с широким старинным окном – но в которой были выгорожены темные спаленки для родителей и для брата. Все эти перегородки, двухметровой