До последнего вздоха - Лариса Павловна Соболева

А знаете, Арина Павловна самая непритязательная, самая терпеливая наша больная.

— Есть у нее кто из родственников?

— Будто бы сын, но она не знает адреса.

— Сообщите, когда Арина Павловна покинет этот мир, — попросил Герман, доставая блокнот и ручку. — Мы приедем и похороним ее. Вот еще и мой рабочий телефон. До свидания, доктор, спасибо вам.

— И вам всего хорошего.

Герман вышел на улицу, глубоко вдохнул воздуха, исписанные листы Арины Павловны все еще находились в его руке. Он сунул их во внутренний карман пиджака, поискал глазами машину и быстрым шагом направился к ней, забрался в салон на заднее сиденье, к нему повернулся водитель.

— Начальство уехало на объект, срочно вызвали, а вас приказано отвезти, куда скажете.

— Едем назад, у нас открытие музея скоро, дел невпроворот.

— А что передать?

— Передайте, что пока ничем не могу порадовать, но надежда появилась. Буду искать дальше, так и передайте.

— Не спрашиваю, что вы ищете, но вижу, как все беспокоятся о чем-то… Ваши поиски хоть стоят того?

— Стоят. Еще как стоят.

Разумеется, дома он принялся читать письмо и сначала недоумевал, для чего ему читать мелкие истории людей, которых уж и на свете может не быть. Почерк Арины Павловны неровный, так ведь рука умирающего человека писала, глаза быстро устали, да и сам Герман порядком утомился, а потому быстро заснул, не раздеваясь, а прямо на диване в гостиной, не погасив свет.

* * *

На следующий день Катя встретила его холодно, ну, или официально вежливо. Не спросила, куда он ездил, кто тот человек, приехавший на машине, все разговоры только по делу и никаких ответвлений. Дворник внес лестницу, приставил ее к окну, закрепил железными брусками. Катя, одетая в футболку поло и свободные шаровары, готовилась к другой работе — на воздухе, но ее подозвал Герман, она подошла.

— Катюша, вы сердитесь на меня?

— С чего бы это? — пыхнула она, вызвав у него улыбку.

— А раз не сердитесь, берите занавеску и зацепите ее за крючки вон там… — указал Герман на карниз.

— Мне? — запрокинув вверх голову, ужаснулась Катя. — Так высоко…

— Страшно? — Герман подбодрил ее: — Не беспокойтесь, если будете падать, я вас поймаю, разбиться не дам, клянусь. Помните, в первую нашу встречу я поймал вас… (Его слова не прибавили ей энтузиазма.) Но если я буду падать, а вы решите поймать меня, то покалечу вас и сам шею сверну. Не звать же опять дворника, чтобы он залез? Такого большого я не поймаю, только вас.

Оценив его, потом высоту, Катюша закивала, мол, ладно, и, подхватив занавеску, взялась за перекладину деревянной лестницы. Она поднималась вверх осторожно, медленно, рукой бралась за следующую перекладину, только если была уверена, что крепко стоит на лестнице, и ворчала:

— Вот этот Васька! Появляется, когда не нужен, и только мешает. А когда нужен, как сейчас, чтобы занавески повесить, так его нет. Этот плохой мальчишка чувствует, что будут трудности, и не приходит…

— Вы несправедливы к Василию, — подал голос снизу Герман.

— Я самая справедливая, — бросила ему она.

Худо-бедно, а легкая занавеска надулась от сквозного ветерка и плавно опустилась. Следующее окно, к которому Герман перенес лестницу, уже не вызывало у Кати трагической гримасы, хотя второй раз ей было тоже страшно взбираться наверх. Последнее шестое окно… и Катя, еще будучи наверху, с облегчением произнесла:

— Все! Теперь осталось спуститься… Держите лестницу!

— Катюша, выходите за меня замуж.

Пауза. Она медленно, словно во сне, в котором все действия замедленны, хочешь бежать быстро и тратишь все силы на скорость, но ничего не получается, вот так и Катя опустила голову, глядя почти с ужасом на директора. Через довольно большую паузу едва слышно спросила:

— Что?

— Я вас напугал? — И улыбался, Герман во всех случаях, даже не к месту, как иногда казалось Кате, улыбался. — Вы можете отказать, мое предложение вас ни к чему не обязывает.

— Отказать?! — задохнулась она теперь-то точно от ужаса.

Одновременно девушка краснела на глазах, будто ее поливали из лейки красной краской, шумно вдохнув воздуха, она задержала его, затем снова посмотрела вниз. Несмотря на потрясение, Катя умудрилась спуститься боком на уровень с Германом и, глядя ему в глаза, будто сомневалась в прозвучавших словах, переспросила:

— За… замуж? Я, да? За… вас, да?

— А разве здесь еще кто-то предлагает вам замуж выйти? Вас что-то смущает?

— Вы… Раз замуж, то… значит, вы любите меня?

— Как же можно не любить такую красивую, умную, да и просто хорошую девушку? Но вы, вижу, шокированы, значит, не согласны…

— Нет! — вскрикнула Катя, словно в нее воткнули иголку, Герман едва не расхохотался, но сдержался. — То есть да! Да! Ой, это так неожиданно… Это правда, то, что вы хотите… сказали… правду?

На этот раз он был сама серьезность:

— Правда. Чистейшая. Я жду ответа.

— Сейчас… Я… Я, конечно!..

— Согласны стать мне женой? — подсказал он то, что ей сложно было выговорить, от волнения она просто захлебнулась эмоциями.

В самом деле, слова застряли где-то на пути к губам, они перемешались вместе, выговорить их одновременно невозможно. Катя раскраснелась, только часто-часто закивала и порывисто обняла Германа за шею, уткнувшись лицом ему в грудь. Вот так, оказывается, трепетно даются согласия на брак, он через плотную рубашку чувствовал жар от ее лица, биение сердца такое частое, будто Катеньку смертельно напугали. Герман гладил ее по волосам и плечам, странно, он тоже был взволнован, однако не забыл дать ей шанс на отступление:

— Катюша, ты хорошо подумай, у тебя есть время. Ведь я предлагаю тебе прожить со мной всю жизнь, понимаешь? Это же навсегда.

— И не собираюсь думать! — выпалила Катя с ходу, затем подняла голову, заглянув ему в лицо, и, наверное, правдивее ее признания, никто не говорил за всю историю человечества: — Лучше вас не бывает.

Положим, у него это был не первый поцелуй, а у нее-то первый, который кровь разогнал по жилам до кипения, но после… столько счастья, отпечатанного на лице и сиявшего в глазах, Герман никогда не видел.

Наши дни. Последствия

Ася открыла глаза… а над ней белый потолок. Незнакомый потолок, с трещинами, похожий на казенный. И задалась вопросом — где это она и почему лежит? Не припоминала, чтобы ложилась спать в чужом доме. Повернув голову, увидела сначала окно, потом повела глазами и обрадовалась Лене, читающей книжку:

— Лена! Лен, где мы…

И не узнала собственного голоса, тембр сипло-хриплый, тусклый. Лена услышала, вскочила со стула, как ужаленная, склонилась над