До последнего вздоха - Лариса Павловна Соболева

их тишиной и показался жутко неуютным, но это от того, что опустел. В итальянском дворике Лена искала на полках что-нибудь для Миши.

— Безобразие, в аптечке только йод, зеленка, перекись водорода и вата. Мое упущение, я обязана была позаботиться. Вот! Вино есть, красное, мы с Асей пили.

— Пойдет. — Миша взял бутылку, поднял ее к свету, чтобы определить, сколько там, а бутылка полная, он присвистнул. — Это вы пили? По половине капли на брата и пьянели? Тебе налить?

Лена махнула рукой, мол, давай. И вот сели они друг напротив друга со стаканами в руках, непроизвольно вздохнули, вспомнив ужасное событие, Лена отпила глоток, Михаил выпил свои полстакана залпом, поморщился.

— Не понравилось? — поняла Лена.

— Вино? Не очень. Кислое.

— Завтра позвоню Аристарху, надо бы сообщить о сестре… Потом поеду в больницу.

— Я отвезу тебя.

— Спасибо. Без ребят как-то… неуютно.

И долго сидели молча, изредка бросая ничего не значащие фразы, или смотрели в небо, оно здесь неправдоподобно красивое, как нарисованное.

1939 год. Перед тем, как умереть…

В чужих вещах разбираться, может быть, и предосудительно, но данное правило нарушается чаще всего, а потому совесть не мучила Германа, когда он переселился в дом Кушелева и с любопытством изучал быт, книги, увлечения хозяина этого дома. В сущности, ему было все равно, где жить и в каких условиях, он хоть и рос в благополучной семье, но война, революция, потом опять война приучили к лишениям и находить в том, что есть здесь и в данную минуту, полное удовлетворение.

Но дом Кушелева Герман изучал со скрупулезностью следопыта, во-первых, прочел его записи. Как и обещала, Катюша отдала записную книжку Петра Ильича, это вовсе не маленький блокнот для срочных записей, а настоящая книга в твердом переплете, обтянутая тонкой кожей. Подсказку, где золото, не нашел.

Во-вторых, его занимал сам хозяин дома, который перед смертью, испытывая боль от ножевого ранения, умирая, передавал девушке важные сведения. Откуда одинокий старик черпал силы и волю, думая не о смерти и спасении, а о своем долге? Невероятная сила, железная воля, ответственность, возведенная в культ. Этим стоило восхищаться.

Пару недель тщательно готовились к открытию, в подобных случаях времени всегда не хватает, хотя и запускалась часть усадьбы, немаленькая часть, но предстояла дальнейшая кропотливая работа по восстановлению.

Настал момент последних штрихов, без них никак не оценить, где хорошо сделано, а где неважно, чтобы исправить недочеты. Расставляли вазы, картины меняли местами, выбирали фарфоровые статуэтки, чтобы подходили по тону, и много всяких мелочей исправляли. Пригласили Домну Агаповну, на машине привезли, у нее же ноги больные, старушка ходила по залам, всплакнула и похвалила:

— Не так было у Беликова, но похоже. Хорошо сладили.

А на кухне старушка похозяйничала, так это же ее место, помнила, как под себя его ладила, и командовала рабочими, что «принесть» да куда поставить, притом строга была. На следующий день планировали повесить шторы, те самые, приготовленные директором Кушелевым, который вместе с Катей заботливо сложил их в специальном помещении, отведенном для хранения. Но утром планы резко изменились.

Приехал незнакомый человек, не из их городка, вызвал Германа. Они шептались некоторое время, после чего директор музея вернулся, опуская рукава рубашки, которые закатал для удобства во время работы, и сообщил Кате с Василием:

— Занавески отменяются. Мне нужно ехать в центр.

— А мне можно с вами? — вызвалась Катя, сделав шаг вперед.

— А кто же будет здесь распоряжаться вместо меня?

— Я не директор, а экскурсовод, — произнесла она, понимая, что ее Герман Леонтьевич оставит.

— Назначаю вас исполняющей обязанности, — выкрутился он. — Катюша, так надо. Скоро подойдут наши сотрудники, позаботьтесь, чтобы все намеченные работы были сделаны. А занавески завтра, нам времени хватит.

Он ушел, Катя смотрела ему вслед, надув губы, видя ее плохое настроение, Василий предложил:

— Давай сами повесим занавески? О них все спотыкаются, только соберемся повесить, что-нибудь случается. Как заговоренные, пора переломить заговор.

— Директор Герман Леонтьевич сказал — завтра. И второе: не думала, что ты суеверный.

Она зашагала по направлению к рабочим кабинетам.

— А мне что делать? — вдогонку ей крикнул Василий. — У меня времени только до двенадцати.

— Иди к дворнику, у него много работы.

И скрылась в коридоре, Вася вздохнул и поплелся к дворнику.

* * *

По длинному больничному коридору Германа сопровождал лечащий врач, пожилой мужчина с пышными усами и ярко выраженными отеками под глазами, он и вводил в курс дела:

— Она умирает и знает это, держится на редкость достойно, сильная натура. Сама попросила, чтобы вы приехали, ну, а я сообщил по телефону, который мне передали. К ней приходила медсестра…

— Да-да, я знаю, — сказал Герман.

— Медсестра и дала мне номер вашего телефона, я позвонил, когда наша пациентка изъявила желание вас увидеть.

— Благодарю, доктор, вы правильно поступили. Я могу с ней поговорить без свидетелей?

— Да уж мы сообразили, выделили комнату, ее привезут.

— Сколько ей осталось?

— Этого никто не скажет, даже я, всю жизнь пролечивший раковых больных. Мой опыт подсказывает, пару дней протянет, но это может быть и час, и день, неделя. В моей практике чудес не случалось, а у коллег они были, но крайне редко. И никто не знает, где прячутся процессы, заставляющие умирающий организм вдруг жить. Вам сюда.

Герман остался в пустой комнате с белыми стенами, он поправил на плечах белый халат, который ему выдали, подошел к окну и смотрел в парк, там солнце светилось в осенней листве, гуляли больные с родственниками — типичная картина для больницы.

Открылась дверь, вкатили кровать-каталку, на ней лежала Арина Павловна, следом внесли стул, надо полагать, для Германа. Санитары ушли, он взял стул и поставил рядом с кроватью, сел и начал первый:

— Арина Павловна, вы хотели меня видеть?

— Да, — не открывая глаз, сказала она. — Герман… запамятовала…

— Можно просто Герман.

— По вам видно, вы не из простых, а таких нам положено называть по отчеству…

— Сейчас другие правила. Вы старше меня вдвое, я и обязан называть вас по имени-отчеству, а вы меня по имени можете.

— Странные правила. Ну, да ладно, вам жить. А я умираю. Напоследок хочу исповедоваться. Вам.

— Почему мне?

Наконец она открыла глаза, только теперь стало заметно ему, насколько тяжело ей, взгляд выдает треволнения, боль души, муки физические. Родился вопрос: от болезни эта тяжесть и страдания или разъедают нутро душевные муки?

Арина Павловна смотрела на Германа отстраненно, словно уже оттуда, из бездны небытия, у него мурашки пробежали по спине от этого неживого взгляда, в то же время