До последнего вздоха - Лариса Павловна Соболева

свеча погасла. Отдышалась только в своей комнате, потом долго молилась и просила прощения, а также помощи у Богородицы.

Утро началось по обычаю: Арина Павловна еще вчера наметила план работ, записала их в книжке, распорядилась в людской, слуги как раз завтракали, после отправилась на кухню и попросила чаю.

— А завтракать будешь? — спросила Домна.

Арина Павловна не ответила, села за столик у окна, подперла щеку рукой и уставилась в окно. Странной она показалась, кухарка не спросила, отчего не в настроении, ни-ни, только поставила перед ней поднос с чашкой чая на блюдце, сахарницей, вареньем — тут уж что пожелает, и к плите вернулась. Хлопотала, поглядывая на экономку, жалкую такую…

— Отчего ж, Арина Павловна, не чаевничаешь? — вывела ее из задумчивости Домна, пробуя вкусно пахнущее варево и причмокивая толстыми губами. — Остынет ведь. Аль ждешь кого?

Никого не ждала экономка. В то ненастное утро месяца июня, сидя в кухне у окна, бессмысленно всматриваясь в дождливую даль, она думала: где и когда проглядела стерву вредоносную, а также — как теперь быть? Мысли путались, скакали, будто петухи на птичьем дворе во время драки, а хотелось все по полочкам разложить для понятливости.

Чай, разумеется, остыл, Домна принесла другую чашку чая, переваливаясь с боку на бок, словно утка. И что же? Арина Павловна не притронулась и к этой чашке, не оторвала глаз от серой мути за окном.

Кухарка забрала чашку и отошла к плите. Эта наученная жизнью баба без труда догадалась: раз никогда раньше экономку не видела такой удрученной, значит, случилось худое в усадьбе. Страсть как хотелось знать — что именно, но деликатность не позволила в расспросы вступить, да и права никакого не имела кухарка на расспросы.

А как нужно было бы выговориться Арине Павловне! Но не с кухаркой же вести задушевные разговоры на щепетильные темы, хотя в полуграмотной Домне она ценила доброту, крестьянскую рассудительность и умение не болтать почем зря. При всем при том и ей не все доверить можно, особенно когда дело касалось хозяина, слугам не должно знать слабости тех, кто их кормит, от этого люд дуреет, за рамки приличия выходит. Стало быть, в одиночестве предстояло осмыслить, с самого начала провести черту и понять: что нужно исправить… да и можно ли?

— Вот льет-то… — снова нарушила Домна длинную паузу, заодно разминая кусок теста на столе. — Эдак еще польет с неделю и — не бывать урожаю.

Заскрипела дверь, поворачиваясь на тугих петлях — давно надо смазать, да Арина Павловна все забывала сказать дворнику, что на нее не похоже. И вот вошла Шурка… Что уж там выкручивала ногами под юбкой, но не шла, а вытанцовывала.

— Сыро как, — заворковала мерзавка, усевшись на стул у большого стола. — Барыня почивают, видеть никого не желают, говорят, устали оне-с. А мне бы согреться… Чаю дай, Домна Агаповна. И пряников с вареньем. Ужасть, как сладкое люблю.

Кухарка налила чаю с большой неохотой, нарочито гремя чайником и посудой. Затем поднесла горничной, поставив так, что часть выплеснулась, и ворчливо бросила Шуре:

— Пельки (сиськи) не выставляла б наружу, и согреваться не пришлось бы. Вон из платья твово выпрыгнут скоро.

— Будет тебе, Домна Агаповна, корить меня, — усмехнулась Шура.

Арина Павловна повернула в ее сторону лицо, та намазывала на пряник варенье чайной ложечкой, отправив в рот добрую половину, жевала, облизывая губы языком медленно, игриво, а для кого? И всякое движение мерзавки томное, глаза блудливые, улыбка на губах играла загадочная… ночная картина так и предстала перед глазами экономки.

— Вчера заходила в башню, тебя не застала, — строго сказала Арина Павловна. — Где была?

Шура и бровью не повела, ну да, бояться-то ей нечего, но ответ дала певуче, словно дразнила:

— Выходила воздухом подышать.

— На балконе тебя не было, — уличила ее экономка.

— А я во дворик ходила, Сергей Дмитрич разрешили-с.

— Заведовать слугами не барское дело.

— Хм. Они-с как хотят, так и поступают, — возразила с наглой улыбкой Шура. — Потому как они-с хозяин всего здесь, и мой хозяин… и твой, Арина Павловна.

Тон был похож на вызов и задел экономку, казалось, эта дрянь чувствует себя главней всех в этом доме. Не знала, как реагировать, к тону будто и придраться нет возможности, впервые в жизни растерялась Арина Павловна, выручила Домна:

— Шура, ты бы в людскую шла чай пить, а? Хозяин и хозяйка не любят, когда слуги в кухню заходят.

— А ей можно? — кивнула в сторону экономки та.

— Да как ты смеешь! — пыхнула Домна. — Арина Павловна опосля хозяев здеся первая! Ясно тебе? А ну, пошла отсель! Пошла, пошла…

Схватив полотенце, кухарка, замахиваясь, ринулась на Шурку, та подскочила и, смеясь, выбежала из кухни. Обмахиваясь полотенцем и дыша тяжело, Домна ругалась:

— Ты глянь на нея! Это что ж творится? Ох, Аринушка Павловна, займись ты этой… прости Господи… Она ж перебаламутит всех в усадьбе, вот поглядишь. Чует мое сердце, добру не быть с ентой девкой.

Да Арина и сама сердцем чуяла: Шурка еще покажет себя. Однако даже не представляла, что сотворит эта пришлая девка с лицом ангела и душой гадюки.

В тот же день, но под вечер она нечаянно стала свидетельницей еще одной сцены, ударившей по неискушенной в подобных делах экономке не менее сильно, как и ночная картина в кабинете.

Дом на ней был полностью, какое пятно увидит, сразу отдает приказ исправить, а после выстраивала слуг и объясняла их обязанности. Это был день, когда она осматривала все из ткани — занавески, мебель, покрывала, ковры — один следовало очистить от пыли, следила, как поменяли постели, выбили подушки. В бальный зал не стала заходить, там Мария Романовна играла на рояле красивую мелодию, и вдруг резко оборвалась музыка…

— Опять вы? — раздался холодный голос хозяйки.

— Маша, давай поговорим… — а это был Беликов.

— Не хочу, — перебила его жена. — Мне ненавистны этот зал, этот дом, даже небо над головой в этом месте…

— Маша! — рявкнул он и снизил тон тут же. — Тебя никто не заставлял выходить за меня, но раз вышла, будь добра, исполняй свой долг.

— Я вышла за вас, потому что вы обещали вылечить меня.

— Как видишь, я сделал все, что в моих силах, и даже сверх того! Но невозможно вылечить человека, у которого злоба в душе, который не умеет ценить усилия других, доброту, не знает, что есть благодарность…

— Отпустите меня.

— Я не дам тебе позорить мое имя…

— Тогда дайте пройти!

— Маша, стой! — воскликнул Беликов. — Я не все сказал!

— Не