Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

Земле. Прошло больше недели, как я потерял такого близкого для меня человека. Боль еще давила, но, наверное, я начал потихоньку привыкать, смиряться с тем, с чем еще совсем недавно, казалось, смириться невозможно… В свой положенный отпуск я привез тело друга. То же самое кладбище, где совсем недавно, нет, уже тысячу лет назад хоронили моих родителей. А сейчас положат в землю Алекса. Его родители отдали целое состояние, чтобы купить этот клочок земли под могилу, где будет покоиться Алекс. Ксендз зачитал молитву, в которой рассказывал, каким был Алекс заботливым сыном и прекрасным братом для своих младших сестренок. Унтер-штурмфюрер, присланный из военной канцелярии, понес какую-то муть про воинский долг и беззаветное служение Рейху. После чего картинно, как на параде, отдал честь, свернул флаг со свастикой, который покрывал гроб, в своеобразный конверт и передал его родителям, затем им же передал награды Алекса. Гроб медленно опустили в землю. Слава богу, гроб не открывали, я больше не смог бы взглянуть в припорошенные песком глаза друга. Его опустили в землю под звуки выстрелов из карабинов почетного караула, состоящего из трех звездпехов, также присланных из военной канцелярии, одетых в парадную униформу. Затем каждый из присутствующих бросил в могилу по три горсти земли. Двое рабочих, споро орудуя лопатами, закопали могилу, образовав над ней холмик, после чего воткнули крест с медной табличкой «Алекс Задонский». Имя и фамилия были выгравированы по-польски. Вот и все. Присутствующие возложили венки и цветы, зажгли поминальные свечи и начали расходиться. Я, собравшись с духом, подошел к родителям Алекса, не смея поднять на них глаза.

– Пани Ванда, пан Ежи, – протягивая им руку. – Хочу принести вам свои соболезнования.

Рука моя повисла в воздухе. Тетя Ванда отвесила мне громкую пощечину, щека сразу зарделась.

– Как ты только посмел сюда прийти! – сорвалась на крик мама Алекса. – Бесстыжий, бессовестный, это ты виноват, из-за тебя он погиб.

Я взглянул на нее. Боже, эта когда-то яркая, красивая, ухоженная женщина постарела в один миг. Смерть сына сгорбила ее, сделала из нее старуху. Тетя Ванда закрыла лицо руками, ее плечи сотрясались от рыданий.

– Ты же мне обещал, что с Алексом ничего не случится, – говорила она сквозь слезы. – Уйди с глаз моих, не могу тебя видеть.

Дядя Ежи обнял ее за плечи, уводя от меня, даже не удостоив взглядом, сестренки Алекса, хлопая глазенками, устремились вслед за родителями, постоянно оглядываясь на меня, не понимая, почему их мама кричит на человека, который так часто бывал у них дома и был для их брата лучшим другом.

– Простите меня, – прошептал я им вслед. – Не уберег.

Щека горела. На душе было паскудно.

– Не обижайся на нее, Яр, ты должен ее понять. Она потеряла сына, – Эдита, лучшая подруга Линды, незаметно подошла ко мне, потрепала по волосам. – Привет, Яр, тысячу лет тебя не видела, – чмокнула она меня в щеку.

– Привет. Я не обижаюсь. Это действительно я виноват.

– Никто, Яр, не виноват, и не вини себя, пожалуйста. Просто так случилось. Ты надолго?

– Нет, еще несколько дней и обратно.

– Какой ты красивый стал – возмужал, загорел, и форма тебе так подходит.

Эдита вновь потрепала меня по волосам. Взяла меня под руку, потянула:

– Пойдем, Яр, отсюда. Не могу находиться на кладбище, прям мороз по коже пробирает, бррр.

– Ты Линду давно видела? Почему она не пришла? – спросил я.

Эдита внимательно посмотрела на меня:

– Нет, не так давно, у нее практика. Так вышло, что будет только вечером, там с самолетом какая-то заминка. До сих пор по ней сохнешь?

– Не знаю.

– Дура она. Я бы тебя ни за что ни на кого не променяла бы, тем более на этого.

– А чем он плох? Что, такой страшный?

– Да нет, – задумчиво произнесла Эдита, поправив челку. – Смазливый, симпотный мальчонка. Только себя очень любит. Сынок богатеньких родителей. Ну, бог ей судья. У тебя есть кто-то? – Эдита решила поменять тему.

– Нет, – соврал я.

Хотя не соврал, отношения с Кейшей нельзя даже рассматривать как отношения. Эдита лукаво посмотрела мне в глаза.

– Хочешь, я буду твоей девушкой? – полушутя, полусерьезно спросила она. – Я верная и умею ждать.

Я не знал, что ответить.

– Видишь ли, Эдита… – замычал я, подбирая слова, чтобы не обидеть девушку.

– Да ладно, – хлопнула она меня ладошкой по плечу. – Не напрягайся ты так, расслабься. Шучу я.

Мы вышли за ворота кладбища.

– Ты пойдешь на поминки? – спросила меня Эдита.

– Нет. Во-первых, меня там не ждут, ты сама все видела, а во-вторых, терпеть не могу поминки – слишком их много было в моей жизни.

– Ну и правильно, я тоже не пойду. Яр, проводи меня, пожалуйста. Нет, не на такси, давай пешком пройдемся, надо отойти от кладбища, да и погода какая прекрасная, прогуляемся ладно? – попросила она меня. – Ты ведь никуда не спешишь?

– Давай пройдемся, спешить мне действительно некуда. Думал, зайду на могилу родителей, проведаю, но отложу на завтра, ты права, надо отойти от кладбища.

Мы с Эдитой двинулись в сторону ее дома.

– Расскажи мне о войне.

– Я не знаю, что тебе рассказать. Боль, смерть и грязь.

– Но вы же с Алексом совершили какой-то подвиг, я слышала, вас все время по гологравизору показывали, плакаты с вашими лицами везде висели.

– Подвиг, – криво усмехнулся я. – Можно и так это назвать.

– Яр, а правда, что сепаратисты – нелюди, звери? Здесь про них такие страшные вещи говорят.

Я почему-то вспомнил детский садик.

– Нет, Эдита, они обычные люди о двух ногах и двух руках, только гордые очень, умеют любить и умеют ненавидеть. А у тебя есть кто-то? – теперь я решил поменять тему. Эдита уставилась на меня своими янтарными глазами.

– Нет.

– Да ладно. Такая красивая девушка – и затворница, в жизни не поверю.

Она опять уставилась на меня долгим, выразительным взглядом.

– Не встретила еще такого, как ты.

Сказала она это так, что я опять не понял, как воспринимать ее слова – серьезно или как шутку. И тут же задала вопрос:

– Что ты думаешь делать, когда отслужишь?

– Ой, не знаю.

– Тебе ведь служить недолго осталось?

– Да, недолго, наверное, попытаюсь по профессии пилотом на звездолет устроиться – диплом есть, надо воспользоваться.

– А хоккей? Ты ведь его так любил. Линда хвасталась всем, что у тебя какое-то нереальное предложение было в НХЛР.

– Было, Эдита, и сплыло, – печально вздохнул я. – О хоккее можно забыть. Что мы все обо мне да обо мне. Ты-то как, чем живешь, что собираешься делать?

– О,