Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

– Это, наверное, после Кейши захотелось острых впечатлений, и разнообразие нужно какое-то в жизни.

– Понимаю, бывает. Ну и как он?

– Иди в жопу, Алекс. Сам попробуй. Где ты был? Этот паренек только что чуть не отправил меня прогуляться в ад. Помоги выбраться.

Вдвоем, общими усилиями с Алексом мы стащили с меня труп сепара.

– Здоровый, – отфыркиваясь, сказал Алекс.

– И не говори, откуда их таких только берут?

– Возможно, из инкубатора, – сделал предположение Алекс.

Я потянулся к шлему и тут же выругался:

– Черт побери, – в моем шлеме торчал большой, глубоко застрявший зазубренный осколок. – Красиво.

–Алекс, сколько наших осталось?

– Ты имеешь в виду живых или способных сражаться?

– Любых – хромых, косых, беременных.

– Живых с нами вместе двадцать один, способных оказывать сопротивление пятнадцать, сепары повсюду и потихоньку добивают наших.

В подтверждение его слов то тут, то там слышались короткие автоматные очереди. Я взглянул на хронометр – нам осталось продержаться шесть минут, и мы выполним задачу, поставленную нам оберстом.

– У тебя патроны остались? – спросил я Алекса.

– Два рожка, один твой, – ответил друг, протягивая мне полный рожок.

Поднял штурмгевер, вставил рожок, передернул затвор.

– Пошли, дружище, повоюем. Ты готов?

– Всегда готов, – ответил Алекс.

Мы пошли на звук автоматных очередей. Сепар, на которого мы неожиданно напоролись, успел кинуть гранату в нашу сторону, я в ответ успел пустить веером очередь и почувствовал, как Алекс со всей силы отбросил, буквально отшвырнул меня в сторону, закрывая своей грудью. Я упал на землю, сверкнула яркая вспышка, громыхнул разрыв. Отряхнувшись, понимая, что немного оглох, попытался принять горизонтальное положение, встав на колени, я потряс головой – пошатывало и подташнивало, в глазах все двоилось. Попытался сфокусироваться взглядом, окинул окоп, впереди лежал сепар, буквально разрезанный пополам моей очередью, а рядом лежал Алекс, корчась от боли. Я подполз к другу, стащил с Алекса шлем и наткнулся на взгляд, полный неимоверной боли.

– Где? Что? – бронежилет на предплечье был разорван. – Потерпи, дружище, я сейчас, – трясущимися руками снял с него бронежилет – рана была как раз над сердцем, что меня поразило, совсем не было крови, через рану я мог видеть красные артериии вены, белые сухожилия, а еще кусочек бьющегося сердца друга. «Почему нет крови?»

– Яр, как мне больно.

– Потерпи. Конечно, больно, но ничего, все будет хорошо, сейчас, сейчас я тебя перевяжу.

Руки меня совсем не слушались. Неумело, как будто первый раз в жизни, я перебинтовывал Алекса, боясь своими неловкими действиями сделать ему еще больнее, он поморщился и прикусил нижнюю губу до крови, чтобы не закричать, из левого глаза потекла слезинка и скатилась по щеке, оставляя за собой грязную дорожку.

– Все будет хорошо, обещаю тебе, все будет хорошо, – как заклинание, твердил я.

Не знаю, кого больше я хотел успокоить этими словами, Алекса или себя. Одновременно мысленно я молил бога, пытаясь с ним договориться: «Возьми у меня все что угодно, только пусть Алекс живет, ну пожалуйста. Ну что тебе, трудно? Для тебя это ничего не стоит, очень прошу».

Наконец, кое-как мне удалось перебинтовать Алекса. Он заметно слабел, дыхание участилось и стало тяжелым, его начинал бить озноб. Я понимал, что наступает непоправимое, но не хотел в это верить, Господь не имел права со мной так поступить. Так нельзя, ну должна же в этом долбанном мире существовать хоть какая-то справедливость. По телу друга пробежала судорога, Алекс захрипел, с последним выдохом весь выпрямился в струнку и затих. Глаза друга остановились, стали стеклянными, неживыми.

– Господи, нет!!! – заорал я, обращаясь к небу. – За что?!

Слезы душили меня. Я взглянул на друга – лицо у него разгладилось, гримаса боли прошла. Только вот взгляд остался удивленным, и мне казалось, он смотрел на меня с укоризной, как будто говорил мне: «Яр, ты же обещал, что все будет хорошо. Почему ты меня обманул?»

Я попытался закрыть глаза друга, проведя ладонью со лба вниз по лицу – глаза не закрылись, еще раз, но нет, Алекс продолжал в упор, с укоризной смотреть на меня своими голубыми глазами: «Даже это ты сделать не можешь». Почему в кино у киногероев всегда получается закрывать погибшим глаза, а я не могу? Находясь в полной прострации, взял Алекса на руки, как ребенка, и понес его, не замечая автоматных очередей, близких разрывов. Осколок оцарапал мне бровь, кровь текла маленькой теплой струйкой, заливая мне глаз и стекая за воротник, плевать, это неважно, сейчас все неважно. Боли от пореза осколком я не чувствовал. Очень щемило сердце. Я брел как в тумане.

Не знаю, как долго я шел. Вышел я к медсанбату, выбежавший из больничного бокса мне навстречу санитар, суетясь вокруг меня, пытался то взять у меня тело Алекса, то меня перевязать. Постоянно спрашивал меня о чем-то, но смысл его слов до меня не доходил, я его не понимал. Положил Алекса на землю, очень аккуратно переложил его тело в пластиковый мешок, принесенный заботливым санитаром, застегивая молнию, обратил внимание, что у Алекса в открытых глазах, на зрачках лежит песок. Как же его хоронить будут. Это я виноват, не смог закрыть ему глаза. Я вообще во всем виноват: «Прости меня, ради бога, прости меня, друг».

Усталость тяжеленным грузом навалилась на плечи, в состоянии полной апатии я лег возле тела Алекса, запакованного в мягкий черный пластик. Очень четко пришло осознание того, что у меня нет больше лучшего и единственного друга. Друга, который всегда, ни о чем не спрашивая, в тяжелые времена придет к тебе на помощь, плюя на свои проблемы, ставя твои интересы всегда выше своих, подставит свое плечо. И сейчас, ни на секунду не задумываясь, прикрыл своей грудью, спасая меня, обменяв свою жизнь на мою. Как странно, мы с Алексом были так давно вместе, что мне кажется, он стал частью меня. Мы вросли друг в друга, как сиамские близнецы. Одному стоило только подумать о чем-нибудь, как второй уже знал, что думает другой. Я не представлял, что я буду делать и как жить дальше. Не верилось, что больше никогда не услышу его голос, его смех и никогда больше не почувствую его крепкое рукопожатие. Я вспоминал, как когда-то в детстве он сказал: «Как же я тебя брошу». Все-таки бросил, не по своей вине, но бросил, оставив меня один на один с этим несправедливым миром. «Что я скажу твоим родителям, Алекс?»

Глава 43

И вот я на