Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

– Так точно, гер гауптман.

Глава 39

Откатились мы на свои позиции довольно быстро и без потерь, нас никто не преследовал. До позднего вечера нас никто не тревожил, сепаратисты как будто забыли о нашем существовании. Жара спала. Мы с Алексом уселись, облокотившись о стенку окопа, как питоны, переваривая плотный ужин, задрав головы смотря на олеронские спаренные луны и неспешно, глоток за глотком потягивая виски из бутылки.

– Ты Смятониса уханькал? – спросил Алекс, сделав глоток и протягивая мне бутылку.

– Я, – отпив виски, ответил я Алексу и рассказал, как все было.

– Ну и правильно сделал, – выслушав мой рассказ, подытожил Алекс, – он не был человеком, а так, мерзость какая-то.

– Это, конечно, правда, только я слышал, что о покойниках говорят либо хорошо, либо никак, – криво усмехнулся я.

Алекс задумчиво посмотрел на меня:

– А я слышал, что Господь воздает нам по делам нашим. Уинсли говорил, что сепары после сегодняшнего объявили наших артиллеристов и нас вне закона, выдали нам черную метку. В плен никого не брать, уничтожать на месте.

– Знаешь, Алекс, они правы, мы заслужили это. Ты вообще задумывался, как возникают войны? Тысячи лет человек придумывает, как уханькать другого, такого, же как он, гомосапиенса, название-то какое, гомосапиенс – человек разумный, если он такой разумный, что же он с другим разумным никак не может договориться? Это ведь повелось еще издревле. Ну, забили мамонта, приволокли тушку в пещеру, надо его приготовить, и вдруг у двоих возникает спор, какой метод приготовления мамонта лучше: одному нравится запеченный в углях, другой предпочитает на открытом огне, на вертеле. Казалось бы, ну и хрен с ним, какая, на хрен, разница, как готовить мамонта. Это же так просто, просто поговори, выслушай оппонента, ведь всегда сообща можно найти какие-то точки соприкосновения, прийти к консенсусу. Например: половину туши мамонта можно запечь, другую половину поджарить. Но человек разумный не хочет договариваться, вместо консенсуса в качестве своего основного аргумента один разумный гомосапиенс достает из-за спины здоровенную дубину, которой намедни произвел контрольный удар по голове мамонта, и хреначит ей со всей дури другого гомосапиенса, разбивая ему башку, таким образом доказывая, что метод приготовления на открытом огне гораздо лучше, правильнее, так мясо получается более прожаристым и сочным. У того, кого только что отправили на тот свет, остались друзья, родственники или просто сподвижники, единомышленники, которые так же, как и покойный, обожают запеченную мамонтятинку. Они тоже достают дубины, но, не найдя по какой-то причине виновника, возможно, он в этот момент ушел на рыбалку, мамонтятинка приелась, захотелось рыбки, отыгрываются на его друзьях, родственниках или сподвижниках только за то, что те любят хорошо прожаренное мясцо – свеженькие трупы готовы. Ну и понеслась, и все заворачивается в такой клубок, что хрен когда распутаешь. Я ведь тоже думал: прилетим сюда, спрошу с виновных за гибель моих родителей, но и все, дело сделано, можно улетать. Мне не нужны жизни остальных невиновных, пусть живут себе дальше. Мне не нужны жизни тех гражданских в поселке, тех детей, которых сегодня по ошибке перемололи наши артиллеристы.

– Так всегда, Яр, страдают невиновные, – сказал Алекс, делая очередной глоток, – ничего тут не попишешь. Все ты говоришь хорошо и правильно, но в твои мифически-утопические пожелания, что со всеми можно договориться, совершенно не вписываются такие мерзавцы, как Смятонис, помнишь, как сказано у Экклезиаста: «И сказал я в сердце своем, что сыны человечьи и есть сами по себе животные и нету у человека преимущества перед скотиной». Вот. И таких, как Смятонис, к моему сожалению, много, и как ты собираешься с ними договариваться, если они тебя не слышат и никогда не услышат. А еще есть такая штука, как алчность. Поэтому пока человек не исправится, не примет всей душой и не поверит в десять заповедей, что завещал нам Господь, не поверит, что есть бог, и он нас видит, есть рай и есть ад, войны будут продолжаться бесконечно и люди с упорством и усердием, достойным гораздо лучшего применения, будут уничтожать друг друга. Так что пока нам приходится жить в этом мире не по законам божьим, а по законам, что придумал Сатана.

– Ты прав на все двести процентов, дружище Алекс, – сказал я, делая солидный глоток, и протянул ему бутылку.

Мы замолчали, уставившись в ночное звездное небо, алкоголь потихонечку заполнял весь наш организм под завязочку, проникая в каждый уголок сознания, делая окружающий мир несколько другим, предметы вокруг, казалось, меняли свои очертания, становились особенными, наполненными тайным смыслом, проблемы, которые были неразрешимыми, теперь казались легко решаемыми, забывалось все плохое. Олеронское ночное небо начинало казаться сказочным и сулило исполнение самых сокровенных желаний, которые в скором будущем обязательно сбудутся, ведь впереди нас с Алексом ждет все только самое светлое. Жизнь еще будет прекрасной и удивительной. Упала звезда, за ней пронеслась другая, оставляя за собой на темном небе светлый шлейф.

– Загадал желание, успел? – спросил я у Алекса.

– А как же. А ты?

– Обязательно.

– Ну, тогда все сбудется

Глава 40

Остался жить я чудом, просто счастливый случай помог. Меня, как и всех командиров взводов, вызвал к себе ротный в бокс на очередную вводную, а заодно вставить несколько пистонов, чтобы служба медом не казалась, но я чуть опоздал – задержался по нужде, мой организм взмолился и очень настойчиво попросил меня посетить гальюн. Я, естественно, сжалился, ну, не смог оставаться глухим к мольбам моего желудка, все же это родная часть меня, поэтому, не дойдя по лабиринтам окопов буквально несколько десятков метров до бокса, именуемого штабом, я завернул в неприметное, но очень нужное строеньице, вот это-то меня и спасло – снаряд прилетел как раз в тот момент, когда в штабе собрались все: ротный, замком роты, трое командиров взводов, четверо заместителей командиров взводов и даже ротный капеллан. Не хватало только меня, последнее, что успел сказать наш гауптман: «Где этот долбоящер Ковалефф? Мы что, все должны его ждать?» Сразу после этой фразы рвануло.

«Хоть и долбоящер, но зато живой», – это я про себя.

Сепары накрыли их с филигранной точностью, от бокса, где только что разорялся гауптман, осталась одна глубокая дымящаяся воронка, оставив подразделение «Королевских кобр» без старшего командного состава.

От мощного грохота я, как пробка из бутылки, выскочил из гальюна, на ходу застегивая брюки, и увидел Алекса, бегущего мне навстречу по проходу и пригибающего голову от частых разрывов, сепары начали усердно обрабатывать наши позиции,