Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

к стойке с лёгкой озабоченностью на лице. — А девушка, которая обычно по четвергам работает — она сегодня не вышла?

Парень замялся. Я прочитал его мгновенно — первый импульс отмахнуться дежурным «не в курсе». Но я уже улыбался — уголки губ вверх, пауза, взгляд прямо в его, — и это сработало.

— Да, не вышла, — сказал он. — Меня попросили подменить, я вообще-то по выходным обычно.

— Жаль, — сказал я. — Мы с ней договаривались после смены прогуляться. В соцсетях списались, она мне свою страничку скидывала, но там не её фотография стояла, а какой-то пейзаж, и я не уверен, что правильно нашёл. Написал ей утром — молчит. А номер так и не успел взять, всё как-то на бегу общались, через стойку.

Парень чуть смягчился. Я видел это по его плечам — опустились на сантиметр, напряжение ушло. Передо ним стоял обеспокоенный молодой мужчина, у которого сорвалось свидание, и это была простая, понятная, вызывающая сочувствие история.

— Ладно, — сказал я, переключая тон на бытовой, будто вопрос с девушкой был закрыт и я просто пришёл за кофе. — Сделай тогда американо с молоком, без сахара, со льдом. И круассан — есть с индейкой?

— Есть, — парень кивнул, заметно обрадовавшись, что разговор свернул в привычное русло. — С индейкой, салатом и черри. Свежие, утренняя выпечка.

— Давай. И покрепче, если можно, день тяжёлый.

Он начал готовить заказ, и я видел, как его движения стали увереннее — кофемашина, стакан, молоко, лёд. Привычная последовательность, которая возвращала ему контроль. Именно этого я и ждал. Человек, который чувствует себя уверенно в своём пространстве, отвечает на вопросы охотнее, чем тот, которого зажали в угол.

За соседним столиком две девушки что-то обсуждали вполголоса, склонившись над одним телефоном. Одна смеялась, другая качала головой с видом человека, которому смешно, но признавать это нельзя. Чешир на моей руке повернул голову в их сторону, понюхал воздух и потерял интерес — ни паштета, ни угрозы, ни смысла. Кофемашина взревела, выдала порцию пара и умолкла.

Я выждал, пока он утрамбует лёд в стакан, и спросил — между делом, как будто мысль только что пришла в голову.

Имя я знал. Вспомнил бейджик — маленький, чёрный, с белыми буквами, приколотый к фартуку слева, чуть ниже ключицы. Каждый раз, когда она протягивала мне стакан, бейджик оказывался на уровне глаз. «Майя». Я тогда прочитал его автоматически, как читал всё, что попадало в поле зрения, и убрал в ту часть памяти, которая хранила бесполезные мелочи. Теперь мелочь пригодилась.

— А как думаешь, что с Майей могло случиться?

Он пожал плечами, не отрываясь от кофемашины.

— Я точно не знаю, — сказал он. — Менеджеру утром позвонила, сказала, что не сможет. Голос, говорят, был такой… ну, не очень. — Он помолчал, вспоминая. — Вообще она последнее время дёрганая была. Вздрагивала от всего. Менеджер говорил, пару раз просилась уйти пораньше, типа ей нужно куда-то. А потом оставалась и работала до конца. Странно, короче.

Я покивал, изображая нарастающую тревогу — бровь чуть сдвинута, губы сжаты, взгляд вниз и в сторону.

— Слушай, я реально переживаю, — сказал я тише, когда он поставил мой стакан на стойку. — Может, ты мне дашь её номер? У меня его нет, мы только через переписку общались. Позвоню ей, узнаю, как она. Вдруг ей правда плохо и нужен кто-то рядом.

Парень колебался. Я не торопил — давление в такой ситуации работает в обратную сторону. Молчал, ждал, держал на лице выражение человека, которому не всё равно.

— Ну… ладно, — сказал он наконец. — Только вы ей скажите, что я ни при чём, окей? А то менеджер потом…

— Само собой, — кивнул я.

Он продиктовал номер. Я забил его в смартфон и убрал телефон в карман.

— Спасибо. И за кофе тоже, — сказал я. — Как записать? Роман.

Он взял маркер, черкнул на стакане моё имя и протянул бумажный пакет с круассаном.

Мысли вернулись к Майе.

Она мне никто. Бариста в кофейне через дорогу от офиса. Имя я запомнил с бейджика, номер вытянул из её коллеги за пять минут разговора у стойки. Мы обменялись в общей сложности парой десятков фраз, и все они сводились к вариациям на тему «молоко обычное или альтернативное» и «маффины по акции, при покупке кофе за полцены».

И всё-таки что-то внутри меня отказывалось отпустить эту мысль.

Виктория Евгеньевна Карлова ясно дала понять «завтра». Приступать к бутикам — завтра. У меня был вечер и ночь, свободные от дела, если не считать Ксюшу с её «серьёзно, Рома, это важно» и Катю с её «не по делу». Время было. Не много, но достаточно, чтобы хотя бы позвонить. Узнать, что случилось. Понять, нужна ли помощь, которую я в состоянии предложить.

Потому что я знал, знал с той же холодной ясностью, с которой профайлил людей по микродвижениям и дыханию, что нарастающий страх, который я наблюдал в ней неделями, не мог рассосаться сам. Такие вещи не рассасываются. Они накапливаются, уплотняются и в какой-то момент прорываются событием, после которого человек либо обращается за помощью, либо перестаёт выходить из дома, либо пропадает совсем. И сегодняшнее отсутствие Майи на смене выглядело именно как этот момент прорыва.

Можно было не лезть. Заняться своими делами, бутиками Карловой, четырьмя миллионами от неизвестных, Ксюшей, Катей, Женей. У меня хватало собственных проблем, и каждая из них была крупнее, опаснее и дороже, чем тревога незнакомой бариста.

Но за двадцать лет службы я усвоил одну вещь, которую никакая учебка не преподавала если ты видишь, что человеку плохо, и можешь помочь, и не помогаешь, ты потом будешь думать об этом в три часа ночи, и никакие закрытые дела не заглушат тихий голос, который спросит: «А почему ты прошёл мимо?»

Мне не хотелось слышать этот голос, потому что он всегда оказывался прав.

Я отошёл к витринному окну, сделал первый глоток, и привкус химии, стоявший во рту с пробуждения на складе, наконец отступил, уступая место знакомой, надёжной горечи кофейных зёрен. За стеклом по тротуару прошла женщина с коляской, на секунду загородила обзор и исчезла за углом.

«А мне? А мне что? Я голодный! Я из мешка! Мне тоже нужна еда! Рома! Рома, ты жуёшь при мне! Это несправедливо! Это жестоко! Это хуже мешка!»

— Паштет в офисе, — сказал я вслух, откусывая круассан, на что мне недовольно пустили когти в шею.

«Можно было первого и меня покормить вообще-то.»

Индейка была тёплой, листья салата хрустели, черри лопались на зубах кисло-сладким соком, и моё измученное