Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу - Филип Зиглер

те, кто может услышать такие признания, связаны законами церкви умалчивать и хранить тайну таких исповедей и что им запрещено святыми каноническими декретами выдавать такие признания словами, знаками и любыми другими средствами, кроме тех случаев, когда это делается по желанию самого кающегося. Если же они нарушат этот закон, то должны понимать, что совершают самый тяжкий грех и, сделав это, навлекают на себя гнев Всевышнего и всей церкви».

В заключении епископ пишет:

«Таинство евхаристии, когда для этого нет ни одного священника, может проводить декан. Однако если нет ни одного священника для отправления таинства соборования, то, как и в других случаях, будет достаточно одной веры».

Даже с учетом этого исключения ясно, что епископ санкционирует существенное отступление от обычных правил.

Власть выслушивать исповедь во все периоды церковной истории была ограничена кругом священства. Предоставить ее мирянам и даже женщинам, хотя и не в знак неповиновения канонической власти, было шагом, предпринимаемым только в случае крайней необходимости. Со стороны церкви это стало признанием, что кризис вышел из-под контроля и что обычные механизмы уже не в состоянии с ним справиться.

Самой откровенной фразой в письме епископа являются слова об отсутствии священников, желающих принимать назначение в новые приходы или посещать больных, «возможно, из страха перед инфекцией». Упрек, подразумеваемый этими словами, имел бы больший успех, если бы сам Ральф из Шрусбери рискнул чуть более активно поучаствовать в этом сражении. С ноября 1348 года по 13 мая 1349-го, то есть в период наибольшей активности Черной смерти во всех частях его епархии, епископ оставался в своем доме в Вивелискомбе – деревне, расположенной в дальнем конце его владений. Правда, проводить зиму в Вивелискомбе было его обычной практикой, и будет справедливым сказать, что он, по-видимому, никоим образом не пренебрегал своими обязанностями и не чурался непосредственного контакта с визитерами из пораженных чумой областей. Действительно, в место его уединения шел непрерывный поток священников, приезжавших, чтобы получить новое назначение. Нет сомнения, что у него, как и у папы Климента, имелись весомые причины утверждать, что наилучший способ, которым он может послужить своей пастве, – это оставаться живым и не проявлять фальшивого или как минимум бесполезного героизма. Но в конечном счете несколько большее уважение к этому епископу и сочувствие к его сетованиям в адрес нерадивого духовенства могло бы возникнуть, если бы он хотя бы один раз съездил в Бристоль, Бат или любой другой заметный город своей епархии, когда тот мучительно страдал от чумы.

Как бы ни сопротивлялись некоторые священники, не желая рисковать собой, духовенство другого графства той же епархии, Сомерсета, действительно очень пострадало от Черной смерти. Количество новых назначений на церковные должности выросло от более-менее нормальной цифры – 9 в ноябре 1348 года до 32 в декабре, 47 в январе 1349-го, 43 в феврале, 36 в марте и 40 в апреле, а потом упало до 21 в мае и до 7 в июне, когда епископ счел возможным возобновить свои поездки. Вокруг царила такая страшная неразбериха, что епископ почувствовал необходимость вставить во все свои назначения исключающую оговорку, чтобы защитить свое положение на случай, если в момент простительного заблуждения назначил священника на должность, которая на самом деле вовсе не являлась вакантной. Было бы очень неумно делать обобщения на примере одного графства, но справедливости ради стоит заметить, что случай Сомерсета показывает со стороны части приходских священников отсутствие тенденции сузить свои крайне рискованные обязанности.

Подобные данные нуждаются в более подробном анализе, прежде чем их можно будет считать указанием на общий тренд, однако часто материала для этого анализа не существует. Хотя сам Гаске не упоминает этот факт, похоже, в случае Сомерсета около четверти новых назначений стали скорее результатом добровольной отставки предыдущего держателя должности, чем его смерти. Но в отношении этих священнослужителей не плохо было бы понять, что побудило их отказаться от должности. Было ли это нежелание столкнуться с опасностью, подстерегавшей любого приходского священника в период смертоносной эпидемии, или материальная невозможность продолжать служение в и без того бедном приходе, который теперь лишился большей части наиболее состоятельных прихожан, или, что, возможно, наиболее вероятно, его перевод в другой, более важный приход, лишившийся своего священника. Даже в отношении тех, кто умер, статистика далеко не показательна, поскольку тот или иной священник мог умереть просто от старости, несчастного случая или какой-то другой болезни, а не от Черной смерти. Такие факты никогда не будут установлены. Историку очень повезет, если он найдет доказательство, что причиной появления вакансии была смерть, не говоря уже о ее причине.

Профессор Гамильтон Томпсон высказал другие соображения, которые позволяют усомниться в статистике подобного рода. Дело в том, что место смерти редко указывается точно. Если какой-нибудь йоркширский приходской священник умер от Черной смерти, когда служил в Кентербери, или священник из сельского гемпширского прихода предпочитал заботиться о своей пастве из своего комфортного жилища в Винчестере, то было бы ошибкой причислить его кончину к смертности в его собственном графстве или в его деканате. Другой минус заключается в том, что некоторые назначения не записывались в реестр, вероятно, по причине стресса и неразберихи, вызванной поспешным назначением необычно большого числа новых священников в то время, когда ответственные за это люди тоже с пугающей скоростью выбывали со своих мест. На некоторых важных территориях этих записей просто нет. И наконец, оказалось практически невозможно составить список церковных должностей, о которых можно с уверенностью сказать, что они не остались вакантными. Расчеты, сделанные на такой основе, по-прежнему сохраняют свою ценность, но их почти всегда нужно использовать с осторожностью и определенной долей скепсиса.

Это тем более справедливо, когда цифры смертности среди духовенства распространяются на определение смертности среди мирян. Было бы крайне опрометчиво слепо принимать твердое заявление кардинала Гаске: «Нельзя не верить в то, что обычные люди страдали так же страшно, как духовенство, и что пропорционально они пали жертвами этого наказания в таком же количестве». Можно спорить, что держатели церковных должностей с их образованием, высоким уровнем жизни и не столь стесненными жизненными обстоятельствами имели гораздо больше возможностей для выживания, чем их несчастная паства. Но в целом аргументы, доказывающие, что смертность среди духовенства была выше, чем среди мирян, более убедительны. Один аргумент заключается в том, что сама природа их работы при добросовестном исполнении приводила их к постоянным контактам с зараженными. В частности, в тех областях, где свирепствовала легочная форма чумы, это было близко к смертному приговору для любого приходского священника. Второй аргумент, как