Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу - Филип Зиглер

бы ненавидеть. Они могли выразить свое возмущение в кампаниях против прокаженных или евреев, но немногие из тех, кто грабил гетто, верили, что своими действиями делают нечто большее для уничтожения опасности, чем лудильщик своими инструментами, в то время как корень зла оставался нетронутым. Черная смерть была делом рук Бога, а против Бога они бороться не могли.

Единственной защитой от чумы, в которую хоть немного верили доктора, было бегство с зараженной территории. Бедняки это знали, но еще они слишком хорошо знали, что у них нет возможности воспользоваться этой защитой. Когда бедняки из Генуи, Флоренции, Парижа или Лондона видели, как богатые и привилегированные, подхватив самое ценное, бегут из городов, было бы странно, если бы они не чувствовали возмущения, не испытывали ощущения, что их предали и бросили. При таком настроении процессии флагеллантов неизбежно и быстро приобретали революционный оттенок, дома магнатов подвергались разграблению, а служителей церкви оскорбляли, осмеивали и даже нападали на них.

У нас мало информации, иллюстрирующей всплеск классовой ненависти, возникший во время эпидемии чумы. «До 1789 года, – писал Баэрель, объясняя, как это было во Франции, – это чувство ненависти почти не оставило следов, поскольку бедняки редко использовали перо». Но в ходе последующих эпидемий стало ясно, как быстро среди тех, кто был лишен привилегий, возникало ожесточение. Во время эпидемии холеры 1832 года, когда можно было ожидать несколько большей мудрости, если не терпимости, парижская толпа взбунтовалась против «чистых» кварталов, обвиняя знать и буржуа не только в том, что они меньше страдают от болезни, но и в том, что в придачу они отравили своих обедневших сограждан. Кто может сомневаться, что гораздо более легковерные и еще хуже обеспеченные бедняки XIV века должны были испытывать ту же злость и подозрения? Если они не шли грабить дома богатых, то лишь потому, что апатия, вызванная голодом и нищетой, сломила их дух еще до того, как чума начала совершать свою страшную работу с их телами. Но в последнем анализе самая приметная черта Черной смерти заключалась не в том, что некоторые избежали ее, а в том, что каждый был в определенной степени вовлечен в эпидемию и платил свою цену за эту вовлеченность. Пока длилась эпидемия, тем, кто страдал, наверняка казалось, что опорочено все от начала и до самого конца. Доктора никого не могли вылечить и из-за своих усилий только превратились в объект насмешек. Церковь была не в силах защитить себя и свою паству и не нашла ничего лучше, как бормотать упреки о греховности рода людского. Правители бросили свои дворцы и обязанности и оставили своих подданных умирать в нищете. А Черная смерть не щадила никого.

Скипетр и корона

Должны упасть

И, лежа в грязи, сравняться

С бедной кривой косой и лопатой.

Мысль о смерти всегда заботила средневекового человека, теперь она превратилась в навязчивую идею. Он всегда знал, что в свое время она придет к каждому, но никогда прежде этот факт с такой силой не приковывал к себе его внимания. Никогда прежде те, кто имел власть над ним, не показывали так ярко, что они не храбрее, не лучше, не мудрее и не менее беззащитны. И хотя, как любой другой урок, этому предстояло быть забытым, но в тот момент наверняка казалось, что память об этом никогда не померкнет.

Невозможно, чтобы Англия была избавлена от этой проблемы, но даже несколько скудные свидетельства ее существования, которые можно найти в странах континентальной Европы, на этой стороне Канала отсутствуют. Нападение на епископа Бата и Уэльса, упомянутое в начале данного отступления, возможно, могло иметь подобное происхождение, но с тем же успехом могло быть вызвано другими факторами, о которых мы сейчас ничего не знаем. В Винчестере избили монаха, однако, как мы увидим, у этого инцидента была другая, вполне рациональная причина. В Хилле произошла ожесточенная стычка между монахами и горожанами, но такие драки в Хилле были практически местным видом спорта и не нуждались в каких-то специальных объяснениях. Эксцессы флагеллантов не пользовались успехом у жителей Лондона, и тех немногочисленных евреев, которые по-прежнему жили в Англии, оставили в покое. Епископы постоянно пытались поддерживать потенциальный религиозный пыл, не дать ему угаснуть. В хрониках можно отыскать немногочисленные случаи паники и насилия, но там нет ничего даже отдаленно похожего на массовую истерию.

Можно ли из этого сделать вывод, что англичане перед лицом такой страшной опасности показали себя более флегматичными или дисциплинированными, чем их континентальные современники? Было бы рискованно заходить в своих утверждениях так далеко. Говорить, что какой-то аргумент верен на основании отсутствия свидетельств противоположного, всегда сомнительно. А когда любые свидетельства отрывочны, как в случае Англии XIV века, это было бы глупо. Но о чем можно говорить с уверенностью, так это что любые движения такого масштаба, как в Испании, Франции и Германии, не могли бы укрыться от внимания хронистов. По той или иной причине англичане не позволяли себе массовых беспорядков, в которых другие народы давали выход своим эмоциям.

Если не пытаться построить слишком тенденциозную или запутанную гипотезу на хлипкой основе немногочисленных установленных фактов, то нет причин исключать из комплекса факторов, способных объяснить такое бездействие, особенности национального характера. Даже в XIV веке, когда плохие коммуникации и слабость центральной власти гарантировали лояльность прежде всего местному лорду, общине и региону, уже давали о себе знать состояние и особенности английской жизни, которые абсурдно было бы игнорировать.

«Их невозможно побудить или вынудить делать то, необходимость чего они понимают смутно». Эти слова Дрю Миддлтона относились к поведению лондонцев во время бомбежек во Вторую мировую войну, но они так же хорошо подходят и к XIV веку. Одной из самых удивительных особенностей эпидемии Черной смерти в Англии, подтвержденной судебными записями бесчисленных поместий и сохранившимися свидетельствами, относящимися к отдельным районам, является то, как поддерживалась общественная жизнь. Когда вокруг толпами умирали друзья и родственники, когда не хватало рук, чтобы обработать поля и позаботиться о скотине, когда все виды связей между людьми сделались рискованными из-за опасности заражения, средневековый англичанин упрямо продолжал идти своим путем. Дела шли далеко не так, как обычно, но и лендлорд, и крестьянин делали все, чтобы они шли именно как прежде.

Конечно, в период напряжения простую жизнь более-менее самодостаточной средневековой деревни было гораздо проще поддерживать, чем запутанную социальную инфраструктуру современной цивилизации. Что касается типичного крестьянина, то экономика Англии представляла собой натуральное хозяйство, и разрушить ее означало прекратить