Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу - Филип Зиглер

отметил профессор Рассел[88], сводится к тому, что средний возраст священников был выше, чем у остальных жителей, и в целом это означает, что в любой заданный год доля священников, которые, вероятно, умрут, была выше. И наконец, хотя небольшой размер домохозяйства священника снижал шансы заражения, похоже, это тот случай, когда, если в это домохозяйство проникала зараза, шансы выжить у его обитателей были пропорционально меньше. Представляется, что одно крысиное семейство на семью и по три блохи на одну крысу – это тогдашняя норма. Чем больше количество инфицированных блох относительно количества потенциальных жертв среди людей, тем меньше их шансы уцелеть.

Окончательный ответ на эту головоломку никогда не будет найден. Но было бы разумно установить в качестве общего правила, что в каждой заданной епархии доля умерших держателей церковных должностей не может быть намного ниже, чем соответствующая доля мирян, но маловероятно, чтобы она была значительно выше. Средние ограничения – не ниже чем на 10 % и не выше чем на 25 % – задают разумный коридор, внутри которого должны находиться правильные цифры.

Доктор Ланн рассчитал, что в епархии епископа Бата и Уэльса от Черной смерти умерло 47,6 % держателей церковных должностей. Таким образом, достаточно уверенно можно сказать, что маловероятно, чтобы аналогичная судьба постигла более 52 % и менее 35 % всего населения епархии. Еще надежней будет говорить, что, если придерживаться консервативного взгляда, умереть должно было от одной трети до половины населения.

С гораздо большей уверенностью цифрами смертности среди держателей церковных должностей можно пользоваться, когда речь заходит о соотношении между различными областями. Если в Йоркшире умерло вдвое больше духовенства, чем в Нортгемптоншире, то резонно считать, что и мирян там умерло примерно вдвое больше. Было бы заманчиво применить такие же расчеты к крупным и мелким городам, но очевидно, что чем статистичнее база, тем выше риск внести серьезные погрешности. На этой основе допустимо сравнивать епархии и, возможно, даже архидиаконов, но там, где речь идет о деканатах или более мелких единицах, сравнительные показатели являются не более чем ценным, но неточным указателем на сравнительную смертность.

В декабре 1349 года, когда все почти вернулось к норме, епископ Ральф рискнул выбраться в Йовил. В ходе своего визита он провел специальную благодарственную службу. К его жуткому испугу, некоторые «сыны погибели», вооруженные «луками, стрелами, железными прутами и другим оружием», напали на церковь, ранили многих присутствовавших и продержали епископа и его паству взаперти до ночи. Затем осаду перенесли на дом священника, где она длилась до следующего дня. Затем то ли «сыны погибели» заскучали и разошлись по домам, то ли, согласно официальной версии, явился отряд «благочестивых сынов церкви» и освободил осажденных. Позднее 60 человек из числа нападавших были подвергнуты публичному наказанию.

Заманчиво прочитать в этом рассказе больше, чем допустимо. В конечном счете он показывает исключительную дерзость со стороны обитателей Йовила, напавших на такого могущественного магната, как епископ Бата и Уэльса. Хотя мягкое наказание, которое он применил, предполагает, что нападение было не слишком серьезным, должна была существовать веская причина, по крайней мере в умах бунтовщиков, чтобы ввязаться в такую эскападу. Ее могла вызвать какая-то особенная обида, но действия толпы определенно отражали серьезное недовольство епископом и всем правящим классом, явившееся побочным продуктом сильного мистического страха, в атмосфере которого эти люди прожили предшествующие 12 месяцев. Напряжение подобного рода должно было породить бурные эмоции, и такие эмоции требовали выхода.

Чтобы предвидеть всю полноту воздействия, оказанного таким страшным бедствием на доверчивых, невежественных людей, нужно напрячь все свое воображение. Некоторые проблески того, как это выглядело, просматриваются в реакции жителей Лондона и Ковентри и еще ярче – людей из Дрездена и Берлина, оказавшихся перед лицом затяжных разрушительных бомбардировок с воздуха. В таких случаях паттерн поведения толпы известен. Первоначальной реакцией является злость, направленная на врага, выражающаяся почти эйфорически с клятвами отомстить, гордостью собственной храбростью и солидарностью с жертвами нападения. Потом возможна паника, быстрое падение морали и способности давать дисциплинированный и разумный ответ на внешние воздействия. И наконец, апатия и безразличие, сквозь которое нехотя пробивается часто достаточно успешное приспособление жизни к нуждам новой ситуации.

Но вместе с апатией приходят озлобление и подозрительность, сомнения в отношении других слоев общества, с которыми они еще недавно чувствовали себя едиными в общем страдании. Подозрения в отношении богатых: бедные говорят, что более преуспевающие части городов каким-то мистическим способом избежали самого страшного, и это доказывает, что существовало некое зловещее взаимопонимание между ними и врагом. Подозрения в отношении властей: они намеренно затягивали эту войну, чтобы жиреть на продаже оружия или какой-то другой эгоистической цели. Подозрения в отношении докторов: они придерживали свои лекарства для себя и своих привилегированных друзей. Подозрения в отношении владельцев лавок: они копят свои драгоценные товары, чтобы подороже продать их тем недостойным, которые могут себе позволить их купить. Теперь доверять можно только улице, потом только семье и, наконец, только самому себе.

Очевидно, аналогия между воздушным налетом в XX веке и нашествием чумы в Средние века несостоятельна по многим пунктам. Баэрель[89] считал, что революционный террор во Франции вызывал такую же защитную реакцию, которую можно обнаружить у пораженных чумой европейцев в 1348 году или у жертв эпидемии холеры 1884 года. Выводы, которые он приводит, поразительно похожи на те, которые получены при исследовании бомбардировок. Вера в заговоры, убежденность в том, что кого-то надо сделать козлом отпущения, чтобы он за все ответил, почти повсеместно выбраны в качестве способа дать выход лишним эмоциям. Был ли им аристократ-эмигрант, еврей-отравитель, буржуазный представитель реакционной клики или некомпетентный доктор, «на первый план выходил подозреваемый, подозреваемый, который не был один и тот же у всех. У сытых подозреваемым был бедняк, потому что он хорошо подходил на роль жертвы чумы; у низших классов подозреваемым были богатые, в ком они с легкостью видели распространителей болезни. Для одних главным подозреваемым был хирург… для других – нищий…».

И все же ни бомбежки, ни революционный террор не дают адекватного представления о психологическом шоке, который перенес средневековый человек. Потому что там, где есть общий понятный враг, должно возникать чувство товарищества. И не важно, кем может быть этот враг, ненависть к нему дает облегчение куда большее, чем мелочная зависть, отделяющая человека от его соседа. Первые цветы гнева против эмигранта-аристократа или кровожадного бомбардировщика могут со временем терять свою способность возбуждать или вдохновлять, но они остаются, как элемент, порождающий сплоченность тех, кто подвергся нападению. У средневековых людей не было того, кого они могли