Карточная игра в России. Конец XVI – начало XX века. История игры и история общества - Вячеслав Вениаминович Шевцов

«выражалась в детстве разрушением всего, что под руку попадало. А теперь выражается разрушением покоя Ванюшки [крепостного слуги] и истреблением денег без всякой причины и удовольствия… нынче я поймал свое воображение на деле; оно рисовало мне картину, что у меня много денег и что я их проигрываю и истреб-ляю так, и это доставляло ему большое удовольствие. Мне не нравится то, что можно приобрести за деньги, но нравится, что они были и потом не будут, процесс истребления»[347].

В апреле 1851 года Толстой, оставив попытки сдать экзамены на степень кандидата права и свою фиктивную службу в тульском губернском правлении, уезжает на Кавказ[348]. По позднейшему суровому признанию, он «изгнал» себя на Кавказ, «чтобы бежать от долгов и, главное, привычек»[349]. По пути он выиграл довольно крупную сумму 400 рублей[350]. В июне, пробыв неделю в Кавказской армии, Толстой записал в дневнике:

«Я продолжаю лениться, хотя собою доволен, исключая сладострастия. Несколько раз, когда при мне офицеры говорили о картах, мне хотелось показать им, что я люблю играть, но удерживаюсь. Надеюсь, что даже ежели меня пригласят, то я откажусь»[351].

Не удержался, в этот же день «шутя поставил пустяшную ставку и проиграл, еще поставил и опять проиграл», всего 850 рублей, подпоручику Кноррингу[352]. Карточная игра скрашивала однообразие лагерной жизни:

«Летом в Старом Юрте все офицеры только и делали, что играли и довольно крупно… Один юноша (чеченец), Садо, приезжал в лагерь и играл. Он не умел ни считать, ни записывать, и были мерзавцы офицеры, которые его надували. Поэтому я никогда не играл против него, отговаривал его играть, говоря, что его надувают, и предложил ему играть за него… Садо позвал меня к себе и предложил быть кунаком [другом, побратимом]… После моей глупейшей игры в Старом Юрте я карт не брал в руки, постоянно отчитывал Садо, который страстный игрок, и, не имея понятия об игре, играет удивительно счастливо»[353].

Толстой был в отчаянии – долг в 500 рублей он должен был уплатить в течение двух недель, а взять их было неоткуда. Только счастливый случай спас его от позора:

«Я не спал ночь, мучился, обдумывал, что делать, и вспомнил о молитве и силе веры. И я стал молиться, в глубине души считая свою молитву испытанием силы веры. Я молился, как молятся юноши, и лег успокоенный. Утром мне подали письмо из Чечни от брата. Первое, что я увидел в письме, был мой разорванный вексель. Брат писал: Садо обыграл Кнорринга, выиграл вексель, разорвал и привез мне и ни за что не хочет брать денег»[354].

После этой неприятной истории Толстой долгое время не брал карт в руки и даже уверился, что победил в себе тягу к игре. В марте 1852 года он писал в дневнике:

«Сколько я мог изучить себя, мне кажется, что во мне преобладают три дурные страсти: игра, сладострастие и тщеславие… Страсть к игре проистекает из страсти к деньгам, но большей частью (особенно те люди, которые больше проигрывают, чем выигрывают), раз начавши играть от нечего делать, из подражания и из желания выиграть, не имеют страсти к выигрышу, но получают новую страсть к самой игре – к ощущениям. Источник этой страсти, следовательно, в одной привычке; и средство уничтожить страсть – уничтожить привычку. Я так и сделал. Последний раз я играл в конце августа – следовательно, с лишком шесть месяцев, и теперь не чувствую никакого позыва к игре. В Тифлисе я стал играть с маркером на партии и проиграл ему что-то около тысячи партий; в эту минуту я мог бы проиграть все. Следовательно, уже раз усвоив эту привычку, она легко может возобновиться; и поэтому, хотя я не чувствую желания играть, но я всегда должен избегать случая играть, что я и делаю, не чувствуя никакого лишения»[355].

Не столько крупный проигрыш, сколько переживания по поводу его возможных последствий пересилили страсть к игре. Толстой осознал всю глубину и болезненность своего влечения к игровому процессу, необходимость избавления от этой привычки. Но время постепенно сгладило неприятные ощущения, и через 1,5 года после случившегося Толстой стал понемногу поигрывать в карты, сначала в коммерческие, а потом и в азартные игры:

«…Имел глупость проиграть 6 р. в преферанс и хотелось играть в банк. Нет ни гроша»; «…нынче играл по малости, но игорная шишка развивается»; «Играл в преферанс, и картежная страсть сильно шевелится»; «Играл в карты, проиграл 40 р. и буду еще играть»; «В карты не хочу больше играть, не знаю, как поможет Бог. Какую же хваленую пользу делает мне Кавказ, когда я веду здесь такую жизнь?»; «Проиграл шутя… 100 р. сер.»; «Как легко делаются дурные привычки! Я уже привык играть после ужина»[356].

Общество игроков-сослуживцев Толстой часто оценивал как «грубое», «глупое», «отвратительное». Вот одно из описаний реалий офицерской жизни на пятигорском курорте: «Со мною из штаба приехал офицер нашей батареи. Надо было видеть его восторг и беспокойство, когда мы въезжали в город! Еще прежде он мне много говорил о том, как весело бывает на водах, о том, как под музыку ходят по бульвару, и потом будто все идут в кондитерскую и там знакомятся – даже с семейными домами, театр, собрание, всякий год бывают свадьбы, дуэли… ну одним словом, чисто парижская жисть… Но сколько мне известно, вместо ожидаемых знакомств с семейными домами и невесты помещицы с 1000 душами, он в целый месяц познакомился только с тремя оборванными офицерами, которые обыграли его дотла, и с одним семейным домом, но в котором два семейства живут в одной комнате и подают чай в прикуску… Теперь он ходит в старом сюртуке без эполет, пьет серную воду изо всех сил, как будто серьезно лечится, и удивляется, что никак не мог познакомиться, несмотря на то, что всякий день ходил по бульвару и в кондитерскую и не жалел денег на театр, извозчиков и перчатки, с аристократией (здесь во всякой г… нной крепостченке есть аристократия), а аристократия как на зло устраивает кавалькады, пикники, и его никуда не пускают»[357].

На Кавказе Толстой искал острых ощущений, изменения образа жизни, однако кавказская служба ничего не принесла ему, кроме «трудов, праздности, дурных знакомств»[358]. С успехами на литературном поприще Толстой стал мечтать об отставке, однако Крымская война изменила его планы – в 1854 году, по собственному прошению, он был переведен в действу-ющую