Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

иже с ним»[4739]. К 1940 году Гитлер поднялся к вершинам могущества, а Чемберлен и иже с ним сошли со сцены. (Накануне визита Молотова в Берлин Чемберлен умер от рака кишечника.) Новый, нетривиальный жест последовал со стороны Черчилля, который как будто бы лил воду на мельницу Сталина, однако Сталин использовал беседу со Стаффордом Криппсом, чтобы подольститься к Гитлеру. Но вскоре после того, как Гитлер начал размещать войска в Румынии и делать поползновения к размещению войск в Турции, создавая новую угрозу для британских позиций на Ближнем Востоке, Министерство иностранных дел разрешило Криппсу обратиться к Москве с новыми формальными предложениями о заключении советско-британского пакта[4740].

Черчилль не был слепым антикоммунистом. «Я не в силах предсказать вам ходы России, — заявил он, выступая по радио вскоре после заключения пакта между Гитлером и Сталиным и Договора о дружбе и границе. — Это ребус внутри загадки, окутанной тайной. Но, может быть, у нас есть ключ. Этот ключ — российские национальные интересы»[4741]. Он не стал уточнять, каким образом Англия наряду с Германией может сыграть на этих интересах. Криппс по-прежнему был абсолютно убежден, что нацистские и советские интересы принципиально враждебны друг другу в отличие от интересов советских и британских. 22 октября 1940 года, после того как Криппсу было отказано во встрече с Молотовым, он передал его заместителю Вышинскому пересмотренное предложение от британского правительства. Последнее обязывалось поддерживать отношения с СССР на том же уровне, что и с США, и консультироваться с Москвой по вопросам послевоенного порядка, а до тех пор не вступать в альянсы против Советского Союза при условии, что Москва тоже воздержится от враждебных действий (включая косвенные, посредством агитации). Более того, Криппс, превысив свои полномочия, передал, что вплоть до окончательного послевоенного урегулирования британское правительство сможет признать де-факто установленный советский суверенитет над Прибалтийскими государствами, Бессарабией, Северной Буковиной и «теми территориями бывшего Польского государства, которые в настоящее время находятся под советским контролем»[4742].

Криппс также передал, что Англия подпишет и торговый договор и будет поставлять СССР товары, необходимые ему для обороны. В ответ Москва должна обещать придерживаться того же благожелательного нейтралитета по отношению к Англии, который она соблюдает по отношению к Германии. Кроме того, Англия была готова при отсутствии осложнений со стороны держав оси в дальнейшем заключить пакт о ненападении, в то же время прося о том, чтобы в случае, если Иран и Турция будут втянуты в войну против Германии или ее союзников, СССР помогал им обороняться, так же как он помогал Китаю (в его борьбе против японской агрессии) в прошлом[4743]. Спустя несколько дней, 26 октября, Криппс снова встретился с Вышинским, который указал, что советское правительство считает эти предложения чрезвычайно важными[4744].

Затем наступила тишина. Сталин появился на приеме 30 октября 1940 года, которым завершилась декада культуры Бурят-Монгольской автономной республики, девятая в ряду этих безвкусных фестивалей. «Декады цементировали дружбу народов и наполняли ее глубинным и вместе с тем конкретным смыслом, — распинался Александр Солодовников (г. р. 1904), бывший рабочий кожевенной фабрики, глава Комитета по делам искусств при СНК СССР, присматривавший за всеми театрами страны. — Подготовка к декадам способствовала развитию множества талантов, скрытых дотоле в народе. Деятели русского театра активно помогали становлению театров братских республик… Но одновременно [они] воспринимали богатейшую по краскам и разнообразию палитру творческих форм, приемов, образов, культурных традиций, щедро раскрытую народами Средней Азии, Закавказья, Украины, Белоруссии». Солодовников возглавлял театральные бригады в Минске и Улан-Удэ, где он обнаружил, что местный деревянный театр не отапливается и что партийный босс Бурят-Монгольской автономной республики, уроженец Украины Семен Игнатьев, переживший террор, держит у себя в служебном кабинете коллекцию бронзовых Будд[4745].

Причина советского молчания, последовавшего за предложением Криппса, выяснилась не сразу: 10 ноября советские газеты неожиданно объявили, что Молотов принял предложение Риббентропа посетить Берлин. Криппс пожелал увидеть советского наркома иностранных дел, но его снова направили к Вышинскому, с которым у него произошла перепалка. Когда Криппс заявил, что Англия не может бесконечно дожидаться ответа, и осведомился, может ли советское правительство сообщить ему о своем решении, Вышинский сказал, что ответ еще не готов[4746].

Шпионы и дураки

Благодаря развязанному Сталиным террору и возвышению Берии немцы заполучили двойного агента, имевшего доступ к советскому посольству в Берлине. Если в 1935 году в берлинской резидентуре НКВД насчитывалось 16 оперативников помимо начальника, то к 1939 году их число сократилось до двух. В течение девяти месяцев после того, как глава резидентуры в декабре 1938 года умер на хирургическом столе во время операции по поводу язвы желудка, ему не могли найти замену, пока наконец в Берлин не прибыл подручный Берии Амаяк Кобулов (Захар), выдававший себя за советника посольства. Кобулов (г. р. 1906) был, как и его старший брат Богдан, армянином родом из Тифлиса. Он пять лет проучился в Тифлисской торговой школе, не знал немецкого языка, не имел опыта работы в разведке и никогда не бывал за границей. В годы террора, работая в Гагре, он укладывал людей, арестованных им, на пол и избивал их палкой. В дальнейшем он служил начальником региональных управлений НКВД Абхазии (1938) и Украины (1938–1939)[4747]. В Берлине Кобулов не мог никого обмануть, что подтверждал и советский агент, работавший в контрразведке гестапо, Вилли Леман (Брайтенбах), растерявший все контакты и в конце июня 1940 года рискнувший бросить в почтовый ящик советского посольства письмо, в котором указывал координаты места встречи и пароль, благодаря чему сумел восстановить контакты[4748]. Московский центр запретил Кобулову контактировать с воссозданной германской агентурной сетью советской гражданской разведки (см. главу 14). Ему была нужна своя собственная сеть.

Кобулов, нарушая элементарные правила конспирации, посещал своих агентов у них на квартирах и собирал их в одном месте. Его вызвали в Москву, потребовав отчитаться о своей работе; Берия в письме Фитину, подчиненному ему начальнику внешней разведки, жаловался на ходившие по коридорам слухи об опасном дилетантизме Кобулова[4749]. Берия приказал Кобулову ускорить вербовку агентов, и его подручный почти в открытую стал разыскивать потенциальных шпионов среди жителей Берлина, в прошлом связанных с Советским Союзом. Он встретил 27-летнего латыша Ореста Берлингса, бывшего берлинского корреспондента латвийской газеты Brīvā Zeme, заявлявшего о своих симпатиях к СССР, имевшего хорошие связи в департаменте прессы германского Министерства иностранных дел и безденежного. К 15 августа, через десять дней после их знакомства, Кобулов уже напрямую докладывал