Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

На него большое впечатление произвела длительность бесед, которые он имел с фюрером и имперским министром иностранных дел. Затем он сказал, что у него прекрасное личное впечатление и все идет, как он себе представлял и как это было желательно»[4764].

Молотов (возможно, подозревавший наличие подслушивающих устройств) понимал, что его льстивые слова дойдут до ушей его нацистских хозяев[4765]. Около полуночи в «Бельвю» он составил шифрованную телеграмму Сталину, уже вторую за день. «Их ответы в разговоре не всегда ясны и требуют дальнейшего выяснения, — указывал Молотов. — Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться и укрепить дружбу с СССР о сферах влияния, налицо». Эти слова Молотова, разумеется, свидетельствуют о том, что к этому проявлял большой интерес Сталин. Несмотря на то что у Молотова имелись подробные инструкции на девяти страницах (от 09.11.1940), выполнявшиеся им буквально, для него не было ничего само собой разумеющегося, и в заключение он писал: «Прошу указаний»[4766]. Молотов был единственным представителем режима, которому Сталин был готов доверить встречу тет-а-тет с Гитлером, и все же Сталин вмешивался в ход переговоров из Москвы.

На второй день визита (13 ноября) Молотов посетил Геринга в министерстве ВВС, обсудив с ним поставки немецких военных товаров, и заместителя фюрера Рудольфа Гесса в штаб-квартире нацистской партии, после чего Молотов телеграфировал Сталину: «Принимают меня хорошо, и видно, что хотят укрепить отношения с СССР»[4767]. После полудня Гитлер, на этот раз в присутствии Геббельса и Риббентропа, снова принял Молотова вместе с Деканозовым и Меркуловым, в 2 часа дня угостив их завтраком. Меню, спартанское с точки зрения советской стороны, состояло из бульона, фазана и фруктового салата. Формальная беседа продолжилась в огромном парадном кабинете Гитлера, достигавшем 30 метров в длину и 17 метров в ширину, с панелями из редких пород дерева, огромным портретом Бисмарка над камином из цветного мрамора и белой мраморной скульптурой Фридриха Великого верхом на коне, стоявшей на мраморном столике[4768]. Разговор продолжался три с половиной часа. Гитлер славился как талантливый оратор и актер, чувствующий настроения и ожидания своей аудитории и соответственно подстраивающийся под них. В Рейхстаге он представал мудрым политиком, на партийных съездах — фанатичным вождем, в кругу промышленников — рассудительным националистом, среди женщин — чадолюбивым отцом, в глазах иностранных собеседников — лицедеем, чередующим высокомерие с задушевностью[4769]. Однако на бесстрастного Молотова не действовали ни позы, ни мелодраматизм.

Соблюдая указания Сталина, полученные по телеграфу, Молотов подчеркивал, что пакт 1939 года остается в силе, и добавлял, что «Германия так быстро и с такой славой смогла завершить свои операции в Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Франции в том числе и благодаря пакту с СССР»[4770]. Гитлер выразил обеспокоенность насчет Буковины. Молотов обвинил Гитлера в попытке изменить условия секретного протокола относительно Финляндии и Румынии, но Гитлер не соглашался с этим. Молотов указал, что Советский Союз просто хотел защитить себя от нападения со стороны Финского залива, турецких проливов и Черного моря. Как вспоминал переводчик Гитлера, разговор «не скатывался в перепалку», однако «дискуссия с обеих сторон велась с необычайным упорством»[4771]. По оценке Геббельса, Молотов «производил впечатление умного и проницательного, очень закрытого человека. Из него почти невозможно ничего вытянуть. Он внимательно слушает, но и только. Даже в присутствии фюрера»[4772].

Наконец Гитлер встал. Провожая Молотова и его свиту к дверям, он сказал, согласно записи беседы, что «сожалеет, что ему до сих пор не удалось встретиться с такой огромной исторической личностью, как Сталин, тем более он думает, что, может быть, и он сам попадет в историю». «Молотов присоединяется к словам Гитлера о желательности такой встречи и выражает надежду, что такая встреча состоится»[4773].

Обе стороны не смогли даже прийти к согласию относительно ответного визита Риббентропа в Москву. В обстановке безрезультатности десятки главных нацистов, за исключением фюрера, явились на прощальный банкет, устроенный советским послом (бывшим директором ткацкой фабрики) в советском посольстве на Унтер-ден-Линден, где поблекшая роскошь царских времен дополнялась бюстом Ленина. В водке и икре не было недостатка. «Ни один капиталистический или плутократический… стол не мог бы быть более богатым, — вспоминал немецкий переводчик. — Это был очень хороший прием»[4774].

Конец пиршеству положил Черчилль: около 8.30 вечера над центром Берлина появилась эскадра британских бомбардировщиков. Риббентроп отвел Молотова в свой бункер, находившийся неподалеку, под Министерством иностранных дел (в советском посольстве не было бомбоубежища). Это позволило провести еще один, незапланированный разговор, продолжавшийся с 9.45 вечера почти до полуночи. Нацистский министр иностранных дел достал из кармана и зачитал вслух проект документа длиной в три абзаца о превращении Тройственного пакта в пакт четырех держав, к которому позже предполагалось добавить секретные протоколы. Этот пакт четырех держав грозил Англии, а также Соединенным Штатам большими бедами: не только европейский континент, но и Средиземноморье, Ближний Восток и Дальний Восток могли попасть в когти авторитарных Германии, Италии, Японии и Советского Союза[4775]. В то же время было сомнительно, чтобы тройственный блок мог в отсутствие Советского Союза противостоять объединенной мощи англо-американского блока.

Молотов, согласно германской записи, снова стоял на том, что предпосылкой к дискуссиям о вступлении СССР в пакт четырех держав должно стать новое понимание советско-германских отношений; в советской записи указывается, что Молотов требовал объяснить смысл германо-японо-итальянского союза и говорил о большом значении для СССР Болгарии, Румынии, Венгрии, Югославии, Финляндии, шведского нейтралитета и многого другого[4776]. Риббентроп снова завел речь о скорой ликвидации Британской империи. «Если Англия разбита, то почему мы сидим в этом убежище? — спросил Молотов. — И чьи это бомбы падают так близко, что разрывы их слышатся даже здесь?» Сталин оценил этот ответ и любил его пересказывать[4777].

Прежним курсом

Британская печать заходилась в ярости, освещая визит Молотова в Берлин, и предупреждала, что Советский Союз готов присоединиться к державам оси. Еще до возвращения Молотова Сталин прислал ему проект совместного коммюнике, чтобы издать его в Берлине. «Обмен мнений протекал в атмосфере взаимного доверия, — писал Сталин, — и установил взаимное понимание по всем важнейшим вопросам, интересующим СССР и Германию». Он также наставлял Молотова, что «лучше было бы, чтобы сначала немцы предложили свой проект». Но немцы ничего не предложили, и совместное коммюнике не вышло. После полуночи в ночь с 13 на 14 ноября Молотов отправил телеграмму Сталину, в которой признавал, что встречи в Берлине «не дали желательных результатов». Немцы не признали интересов