Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

уязвимыми. — Собирай бойцов. Завтра с утра, с первым светом. Приводи их в полную боевую готовность. Проверь оружие, экипировку. У всех должен быть боевой настрой. Для связи со мной используй рацию, что доставил в штаб посыльный Богдана.

— Шеф, а… какая задача? Куда готовимся? — В трубке повисла пауза, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Анатолия.

Микола сжал телефон так, что корпус затрещал. Он ненавидел эти вопросы. Каждый лишний вопрос был потенциальной утечкой, слабиной в броне. — Операция. Подробности узнаешь, когда будет нужно. Я прибуду к вам к обеду. К тому времени все должно быть готово. Понял?

— Так точно, комбат, но…

Оборвав связь одним резким движением большого пальца, Микола отшвырнул телефон на стол. Он посмотрел на часы с фосфоресцирующим циферблатом — было без пяти полпятого. Ночь отступила, уступая место предрассветному серому мареву. Он поднялся, костьми ноя, и медленно, словно неся на плечах невидимый груз, прошел к выключателю. Щелчок — и огромный зал поглотила темнота, лишь слабый свет из окна выхватывал из мрака очертания стульев и столов, превращая их в подобие надгробий. Он притворил тяжелую дверь, и глухой стук эхом разнесся по пустому коридору.

Его шаги гулко отдавались в полной тишине. Лифт, сверкая полированным металлом, был похож на саркофаг. Он вошел в кабину, пахнущую озоном и дорогим ароматизатором, и большим, твердым пальцем нажал на цифру «три». Двери закрылись, отсекая его от остального мира. В своих апартаментах, пахнущих кожей и свежей краской, он позволил себе роскошь — проспать до семи.

Эти два часа были не сном, а забытьем, тяжелым и беспокойным, где лица бандитов смешивались с детскими воспоминаниями. Он смыл с себя следы короткой ночи ледяным душем, вода, казалось, стекала по нему, не в силах смыть липкую пелену усталости. Переодевшись в свежий камуфляж, он спустился в пустынное фойе, где лишь ночной портье дремал за стойкой, и вышел на парковку. Его Land Cruiser, огромный и черный, стоял под крышей, словно хищник в засаде. Завел мотор — рык двигателя разорвал утреннюю тишину. И поехал домой.

Дома его ждал холодный прием, густой, как кисель, и горький, как полынь. Воздух в прихожей был неподвижным и ледяным. Юлька, его дочь, когда-то девочка с бантами и розовыми кроссовками для танцев, теперь стояла перед ним, превратившись в строгую, почти аскетичную фигуру в поношенной футболке с символикой радикальной группировки. Когда-то ясные глаза жены теперь были полны не обиды, а взрослого, выношенного презрения.

— Опять от своих бандитов оторвался? — Бросила Оксана, не делая ни шага навстречу для объятий с мужем, скрестив руки на груди, словно выстраивая баррикаду. Слова ее были отточены, как лезвие, и Микола чувствовал, как они впиваются в него.

— Оксана, не говори так. — Его голос прозвучал устало, заученно. — Я делаю то, что должен. Чтобы защитить тебя и дочку. Чтобы у Юльки было будущее.

— Защитить? — Фыркнула Оксана, и этот звук был полон такой ядовитой насмешки, что Микола невольно сжал кулаки.

— От кого? От русских? Ты теперь набрал свою банду и учишь людей убивать! Ты грабишь банки, ты торгуешь оружием! Ты ничем не лучше них! Ты просто бандит в дорогом камуфляже! — Оксана, выплеснув свой гнев, теперь молча стояла в гостиной.

Ее молчание было громче любых криков. Она смотрела на него, не мигая, и в ее глазах, всегда таких теплых и понимающих, теперь стояли слезы — не жалости, а отчаяния.

— Мама, ты не права! Наш папа герой, защитник свободы на Украине. — Юля, отчеканив каждое слово, резко развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте, Оксана медленно подошла к нему.

— Коля, — прошептала она, и голос Оксаны дрогнул. — Остановись. Пока не поздно. Пожалуйста. Я вижу, во что ты превращаешься. Это уже не борьба за идею, не защита. Это… это бандитизм чистой воды и с каждым днем ты идешь все глубже. Скоро ты сам не сможешь остановиться. Я не смогу простить себя, если потеряю тебя.

Микола отвернулся, делая вид, что поправляет ремень на разгрузочном жилете, который не снимал даже дома. — Не сейчас, Оксана. Я устал. Ты ничего не понимаешь в этом. — Он отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи, прикрывшись броней из молчания и усталости. Он не слышал ее.

Не хотел слышать. Ее слова разбивались о стену той реальности, в какую он погрузился с головой, — мире приказов, оружия, денег и постоянной опасности. Вернувшись в отель, в свою стерильную, бездушную крепость, он снова стал командиром. Он постоянно поддерживал связь с колонной, которая уже выдвигалась в неизвестном для бойцов направлении.

— Шеф, движемся. Ждем указаний. — Рация на столе то и дело потрескивала, голос Анатолия доложил:

— Ждите. — Микола, глядя в окно на просыпающийся город, ответил кратко и емко. — Выберите просторную парковку на окраине города. Задача будет поставлена по обстоятельствам.

Бойцы ехали в темноте, не зная, куда и зачем. Они были всего лишь винтиками в машине, управляемой волей одного человека. А он, глядя на свое отражение в стекле, уже не видел в нем мужа и отца. Он видел только тень, принявшую решение, из которого не было пути назад. От собственных мыслей его отозвал Богдан, спросивший, где его бойцы и приказал им выдвигаться по ранее обговоренному адресу с тыльной стороны банковского здания.

— Толя, с бойцами ты должен прибыть к банку до девяти часов. — Включив рацию Микола прокричал.

— Постараюсь, шеф. — Прошипела рация голосом его заместителя. — Скорее всего доберемся пять-семь минут десятого.

Двери операционного зала банка с грохотом вылетели из косяков, не выдержав удара пикапа, чуть ли не ворвавшегося в банк. В проеме, залитом неестественно ярким светом люминесцентных ламп, возникли фигуры. Не люди — безликие, размытые тени в черных балаклавах, искажавшие голоса до металлического скрежета. Их движения были резкими, отработанными до автоматизма, а в руках, облаченных в перчатки без пальцев, короткоствольные «Сайги» и обрезы смотрелись как естественное продолжение конечностей.

— Всем лежать! Лицом в пол! Не двигаться! — Прорычал один из грабителей, его голос, пропущенный через ткань, звучал как скрежет железа по стеклу.

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, но её тут же разорвал женский визг. Люди застыли в неестественных позах: кто-то с пачкой денег в руках, кто-то с чековой книжкой, занесенной над стойкой. Затем началась паника. Стулья с грохотом опрокидывались, кто-то бросился под прилавки, кто-то замер, подняв руки, с глазами, полными животного ужаса. Двое охранников у центральной колонны, пожилые мужчины в плохо сидящей форме, на секунду опешили. Их руки потянулись к кобурам.

Один