Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

ковре спальни, он скинул с себя пропотевший, пропахший порохом и потом камуфляж, стянул грубый армейский топ и остался стоять в одних штанах, чувствуя прохладу воздуха на коже. Он надел одну из новых, хрустящих крахмалом белоснежных рубашек, застегнул пуговицы. Ткань непривычно гладкая и холодная прикоснулась к его телу. Затем — брюки от костюма, пиджак. Галстук он оставил в шкафу. Глядя на свое отражение, он видел незнакомца — уставшего бизнесмена, возвратившегося с тяжелого дня. Только глаза выдавали в нем другого человека.

Спустившись вниз, он обнаружил в прихожей, встроенный в стену большой шкаф-купе. Внутри висела разная верхняя одежда, кашемировое пальто, добротная кожаная куртка тонкой выделки, темно-коричневого, почти шоколадного цвета. Он примерил сначала бежевое пальто, скинув обратно на вешалку, остановился на куртке. Она села хорошо, приталено, но не сковывая движений. Кинув последний взгляд на свой брошенный у двери камуфляж, он вышел из дома, повернув ключ и запер дверь.

Звук щелчка замка был окончательным. Он сел в свой Land Cruiser, и контраст между его новой, почти что светской внешностью и грубым внедорожником был разительным. Теперь дальнейший путь очевиден, нужно поехать за семьей. Когда он вошел в свою старую, знакомую до слез квартиру, Оксана, открывшая ему дверь, отшатнулась от удивления. Она смотрела то на его новую, дорогую куртку, то на непривычно элегантную рубашку, выглядывавшую из-под нее.

— Коля? Что это на тебе? — Прошептала она. — Что случилось?

— Собирай вещи и срочно. Сейчас захватим Юлю и переезжаем! — Он говорил так, что никаких возражений не допускалось, но жена не заметила в нем и радости.

Оксана хотела было спросить, возразить, начать тот самый тяжелый разговор, который витал в воздухе последние недели. Посмотрев в его глаза, увидела в них ту самую сталь, против которой была бессильна. Она молча кивнула, надеясь про себя, что в новом месте справится.

Оксана не предполагала, как бандитская среда засасывает мужа. Она только лишь надеялась, что она сможет до него достучаться, вернуть того человека, за которого выходила замуж. Когда они, наконец, подъехали к воротам поселка, и Микола, повторив манипуляции Богдана, впустил их внутрь, реакция Юльки была мгновенной и оглушительной.

— Папа! Что это? Это что, все наше? — Выскочив из машины, она не поверила своим глазам.

— Мы и в старом доме счастливо жили. — Оксана пыталась отвлечь дочку.

— Это же палаццо! Настоящий дворец! Смотри, мам, какая лестница! — Дочка влетела в дом как ураган, ее восторженные крики эхом разносились по пустым залам. — А вид из окна! — Юлька бегала из комнаты в комнату, распахивая двери, заглядывая в каждый угол. — Пап, ты лучший! Я знала, что у тебя все получится! Ты все для нас делаешь!

Юлькина похвала, столь долгожданная и вырвавшаяся наконец, обжигала его сильнее любого упрека. Она достала телефон и начала снимать все вокруг: себя на фоне огромных окон, маму в просторной гостиной, отражение в зеркале в будуаре. Она снимала новое жилище, свою новую жизнь, не подозревая, какой ценой был куплен каждый камень в этом фундаменте. А Микола стоял и смотрел на эту сцену, чувствуя, как стены этого шикарного дома смыкаются вокруг него, становясь самой красивой и самой прочной тюрьмой.

* * *

Каждое утро было похоже на попытку вынырнуть из густого, липкого дна морока. Микола покидал свой новый, еще не пахнущий жизнью дом, где стены были чужими, а тишина — зловещей, и отправлялся в расположение батальона. Это был его островок предопределенности, рутины, где он мог на несколько часов забыть о ночных видениях.

Вечером, по возвращении, тень накрывала его с головой. Ночью к нему приходили они — мертвецы. Не с визгом и воплями, а с молчаливым укором. Лица людей, чьи смерти случились по его приказу, из-за его просчетов, из-за самой логики войны, в которую он был втянут. Он самолично не нажимал на курок, но его руки были в крови по локоть, и он чувствовал это — липкое, не отмываемое ощущение.

Он рассказывал об этом Оксане, своей жене, в надежде на оправдание или хотя бы на понимание. Она слушала, и в ее глазах плескалась то тревожная вера, то усталое неверие.

— Это призраки будущего, Коля! — Говорила она, глядя куда-то сквозь него. — Они приходят, чтобы предупредить. Скоро на твоих руках будет не призрачная, а конкретная смерть. Я чувствую, как что-то страшное приближается, будто гром с ясного неба.

Микола не понимал этих мистических откровений. Он был солдатом, пусть и с комбинированной должностью, привыкшим к осязаемым угрозам. Даже эти гипотетические рассуждения выдергивали его из оцепенения, заставляя чувствовать леденящий холод где-то под сердцем.

В тот день в штабе было особенно тоскливо. Вторую половину дня он убивал на монотонные доклады офицеров. Единственной отдушиной стал старый, видавший виды американский танк, поступление которого в батальон было похоже на чудо. Когда мотористы, наконец, вдохнули в железного ветерана жизнь, и тот, содрогаясь, заурчал, Миколу потянуло к нему с неодолимой силой. Он залез в тесную башню, взялся за рычаги… и что-то пошло не так. Внутри пахло гарью и мазутом, воздух стал густым и ядовитым. Он чуть не задохнулся, вывалившись наружу с хриплым кашлем. Гнев на нерадивых мотористов был лишь слабой попыткой заглушить стыд и внезапный, животный страх перед машиной, которая должна была стать его силой.

Вернувшись в штаб, он с головой ушел в доклад политрука — пропагандиста усача Григория, кто, словно тень, вечно подслушивал и подсматривал за бойцами, сея недоверие. И вот, в какой-то момент, чтобы отвлечься, он щелкнул пультом телевизора. И остолбенел.

Экран пылал, не в буквальном смысле, но от тысяч лиц, факелов, ярости и отчаяния исходило пламя, обжигающее даже через стекло. Майдан — это не собрание, не митинг — это было извержение вулкана человеческой воли. Море людей, сжатое в гигантский, пульсирующий организм, ревело, выкрикивая лозунги, которые сливались в один сплошной гул ярости. Плакаты с карикатурами на президента колыхались над толпой, как боевые знамена.

Вокруг чадили костры в бочках, и дым, смешиваясь с морозным паром от дыхания, создавал сюрреалистичный, адский пейзаж. И на обочине этого кипящего котла, неподвижная и зловещая, стояла группа полицейского спецназа. Бронежилеты, шлемы, щиты. Они были похожи на демонов, замерших на краю ада в ожидании команды низвергнуть его в хаос.

Словно в тумане, Микола приглушил звук и набрал номер Богдана. И тут же, эхом из телевизора, из телефонной трубки донесся тот самый гул — свист, барабанная дробь, рёв.

— Ты на Майдане? — Голос Миколы прозвучал чужим, сдавленным. — Хотя я занят,