Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

даже успел расстегнуть кнопку и обхватить рукоять «Макарова», но это была их последняя ошибка. Два приглушенных, коротких хлопка, слившихся почти в один, прозвучали сухо и негромко. Охранники дернулись, как марионетки, и рухнули на полированный гранитный пол, алая кровь быстро растеклась по серой поверхности, сливаясь с узором.

В это же время один из сотрудников, молодой парень в очках, прижавшись к стене, пальцами руки потянулся к почти незаметной кнопке тревоги под стойкой. Его палец нашел ее, дрогнул и с силой вдавил пластик, он ждал привычной щелчка, сигнала о том, что помощь уже в пути. Вместо этого под его пальцами он ощутил лишь острый, колющий край и хаос оголенных, беспомощно торчащих в разные стороны медных проводов. Кто-то был здесь до них. Кто-то все знал.

Рядом, за соседней стойкой, молодая девушка-операционист, от неожиданности и резкого окрика поскользнулась на разлетевшихся из папки документах и тяжело рухнула на пол. Инстинктивно, пытаясь смягчить падение, она потянула за собой все, что было на столе — кипы бланков, компьютерную мышь, телефонный аппарат. Трубка с треском отлетела в сторону и упала рядом с ее головой. Лежа в неестественной позе, зажатая между телом и холодным металлом ножки стула, она услышала, как из пластиковой раковины трубки доносится не тишина, а мертвый, безжизненный фон.

Ни гудка, ни голоса оператора — ничего. Только шипение абсолютной пустоты, это был звук полной изоляции, звук конца. Из коридора, ведущего в служебные помещения и к хранилищу, донеслись крики и первые выстрелы — резкие, без глушителя. Внутренняя охрана, опомнившись, попыталась организовать оборону. Они открыли беспорядочную стрельбу из-за угла, пули звонко впивались в стены, откалывая куски штукатурки и стекла витрин.

С тыла, из «черного хода», который вел прямиком в подсобку, словно из-под земли, выросли еще три фигуры. Они двигались иначе — молча, стремительно и с убийственной координацией. Это были бойцы Миколы. Без лишнего шума, с холодной профессиональной отстраненностью они заняли позиции. Когда охранники в панике развернулись на новый шум, короткая, убойная очередь из автомата Калашникова, похожая на треск разрываемой ткани, прошила коридор.

Пули легли ровной линией, не оставляя шансов. Двое охранников упали, не успев понять, откуда пришла смерть. Третий, раненый, попытался отползти, но второй боец Миколы добил его одним точным выстрелом в голову. В зале снова воцарилась тишина, теперь звенящая и абсолютная, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами и тяжелым дыханием бандитов.

Пахло порохом, кровью и страхом. План Богдана, грубый и прямолинейный, был приведен в исполнение. Но тонкая, невидимая работа Миколы — та, что заключалась в обрезанных проводах и ударе с тыла — обеспечила ему успех.

Десять минут, отсчитанные по секундомеру в голове Миколы, прошли в гробовой тишине, нарушаемой лишь приглушенными всхлипами заложников и скрипом подошв одного из бойцов, расхаживающего по залу. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным запахом страха, пороха и свежей крови, въевшейся в поры гранитного пола. В этой давящей тишине, в рацию Микола смог выговорить одно-единственное, долгожданное слово: «Можно».

Почти сразу же, словно из-под земли, на подъездную дорожку перед банком бесшумно выкатились два черных микроавтобуса с тонированными стеклами. Двери открылись, и из них вышли люди, они не походили на бандитов — дорогие, отутюженные костюмы, строгие галстуки, кожаные портфели в руках.

Это были «управленцы» — те самые специалисты из списка Богдана, чьи имена и должности были выверены заранее. Их лица были бесстрастными масками, а движения — выверенными и экономичными. Они шли, не глядя по сторонам, не обращая внимания на трупы охранников у входа, будто это были не люди, а досадные помехи на пути к цели.

Богдан, встретив их кивком у распахнутых дверей банка, направился вглубь здания. Его шаги гулко отдавались в пустынных коридорах. Он подошел к двери кабинета управляющего, где у стены, под дулом автомата одного из его людей, сидел на корточках полный, лысеющий мужчина в мятой рубашке. Управляющий что-то беззвучно шептал, его трясло мелкой дрожью, а на лбу выступили капли пота.

Богдан вошел, окинул кабинет беглым взглядом — дорогой кожаный стул, полированный стол, дипломы в рамочках на стене. Он не стал тратить время на слова, на вопросы или на насмешки. В его мире это было непозволительной роскошью. Он просто поднял пистолет с длинным глушителем, все еще теплый от недавних выстрелов, и, почти не целясь, с расстояния в пару шагов пустил пулю прямо в лоб управляющему. Звук выстрела был глухим, похожим на щелчок бильярдного шара. Тело дёрнулось и безвольно осело на пол, прислонившись к стене, оставив на дорогих обоях алое клеймо.

Его люди, как хорошо отлаженные механизмы, синхронно произвели аналогичные «кадровые перестановки». Начальник охраны, пытавшийся что-то объяснить, и его заместитель, молча смотревший в пол, были так же хладнокровно устранены в соседнем кабинете. Никто не стал разбираться, кто из них был «свой», купленный заранее, а кто — «чужой». В новой реальности, построенной Богданом, не было места старым договоренностям, была только абсолютная лояльность или смерть.

Через минуту в кабинет втолкнули следующего «кандидата» — тщедушного, сухопарого мужчину в идеально сидящем дорогом костюме и с тонкой золотой оправой очков на переносице. Это был главный финансист с мертвенно-бледным лицом, а за стеклами очков глаза бегали по комнате, выхватывая пятно крови на стене, безжизненное тело управляющего, бесстрастное лицо Богдана.

Богдан медленно подошел к нему, его тень накрыла финансиста.

— У нас к тебе простое предложение? — Слова Богдана прозвучали тихо, почти интимно, но от этого еще более жутким. — Ты продолжаешь делать свою работу только теперь — на нас. Либо получишь в награду пулю, как для своего прежнего шефа. — Подробнее объяснять Богдану не пришлось, так как его лишь взгляд в сторону тела у стены был гораздо красноречивее слов.

Это было людоедское предложение, лишенное даже намека на выбор. И финансист это понял. Он не просто кивнул. Его будто переломило пополам. Он закивал часто-часто, судорожно, вся его шея напряглась, а пальцы, стиснувшие портфель, побелели. Он трясся так, что звенела застежка на его дорогих часах, и не мог вымолвить ни слова, лишь беззвучно шевелил губами, полными животного, неконтролируемого страха.

Когда новые хозяева жизни и смерти заняли свои места — один за компьютером управляющего, другой у сейфа, — один из людей Богдана, мускулистый детина в балаклаве, методично, пачку за пачкой, стал набивать крупными купюрами большой спортивный мешок. Звенели только стяжки на деньгах да шуршали новые банкноты.

Полный мешок он с глухим стуком бросил под ноги Богдану, как будто это было не их удачное завершение