Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

Слышались оглушительные, хриплые крики тысяч глоток: «Сла-ва Укра-йни! Геро-ям сла-ва!», надрывное звучание гимна. Камера выхватывала лица — ожесточенные, полные гнева и экзальтированной надежды, испитые лица студентов, суровые лица националистов из «Правого сектора» в балаклавах, испуганные лица простых горожан.

Кто-то разбивал палатку прямо на брусчатке, кто-то строил баррикаду из покрышек и мешков с песком, сгруженных с грузовиков. Полиция в тяжелой синей экипировке, со щитами и дубинками, выстраивалась в цепи, их лица под забралами шлемов были непроницаемы. В воздухе, передаваемом через хриплый динамик телевизора, висело тяжелое, густое ожидание насилия, вот-вот готовое вылиться в кровавую бойню.

Вдруг в дверях, заслонив собой весь проем, появилась массивная, кряжистая фигура Максимыча. Он вошел последним, его лицо, обветренное, покрытое морщинами, как карта неизвестной страны, было мрачным, как сама ночь за окном. На нем был потертый кожанок, с которого капала дождевая вода. Он молча, не двигаясь с места, смотрел на экран несколько минут, его скулы ходили ходуном, будто он пережевывал собственную ярость. Потом он с силой сплюнул на грязный пол в угол и произнес хрипло, но так, что его низкий, раскатистый голос перекрыл даже грохот с телевизора.

— Началось!.. Попомните мои слова, ребята, — этим не кончится. Этого трясущегося слабака Януковича скоро сметут, как щенка, эти самые нацисты с площади. И тогда… тогда начнется самая настоящая, самая что ни на есть кровавая бойня. По-настоящему.

В зале повисла гробовая, давящая тишина, все, как один, оторвались от экрана и уставились на Максимыча. Даже Аня у пульта радиостанции сняла наушники. Зоя Николаевна, вся, побледнев, поднесла руку к горлу, прошептала, и ее шепот был слышен в этой тишине:

— Что начнется, Иван Максимович? Неужели… здесь будет настоящая война?

В густом табачном дыму прокуренного зала старого кинотеатра на окраине Донецка висела тягучая, давящая тишина, словно перед грозой. Десятки людей — шахтеров, студентов, рабочих заводов — замерли, вглядываясь в мерцающий экран, на котором разворачивался сюрреалистичный спектакль, стремительно превращавшийся в кошмар.

Камера выхватывала из толпы на Майдане молодые, искаженные гримасой ярости лица, руки в перчатках, сжимавшие молотки, которые с методичной жестокостью откалывали куски исторической брусчатки, превращая ее в смертоносные снаряды.

В этой звенящей тишине, как удар холодного клинка, прозвучал голос Андрея. Он не кричал, не повышал интонации. Он говорил тихо, настолько тихо, что этот шепот перекрывал гул с экрана, разделяя каждое слово, вгоняя его в сознание, как гвоздь. Он не отводил взгляда от экрана, от этих фанатичных глаз, горящих огнем вседозволенности и ненависти.

— Считаю… — он сделал микро-паузу, давая первому слову упасть и отозваться эхом в настороженной тишине, — …наш старший… — он кивком головы указал в сторону поседевшего в боях Максимыча, — …прав. — Еще пауза, более тяжелая, а воздух стал густым, как патока.

— Скоро… очень скоро… — Голос Андрея дрогнул, но он овладел им. — Нас здесь, на Донбассе, начнут убивать. Просто за то, кто мы есть. За наш язык. За нашу память. За наших дедов, которые эту землю из шахт и рудников поднимали, поливая ее потом и кровью.

Эти слова, холодные и отточенные, как обсидиановый нож, взорвали давящее молчание. Тишина лопнула, разорвавшись на десятки голосов, криков, возгласов неверия и отчаяния. Зал погрузился в хаотичный гомон, похожий на растревоженный улей.

— Да что вы такое говорите, Андрей?! — Почти взвизгнул молоденький парнишка из группы связи, Сашка, тот самый, что полчаса назад вбежал в зал с новостью о штурме административных зданий в Киеве. В его голосе была неподдельная боль, смешанная с паникой. — Это же… это же мирный протест! За демократию, за будущее, за Европу! Они же хотят как лучше!

— Какой, к чертовой матери, мирный! — Рявкнул Гром, и его богатырский кулак с такой силой обрушился на шаткий деревянный стол, что тестовые рации и схемы подпрыгнули в воздухе. Его лицо, обветренное и грубое, побагровело от ярости. Он тыкал коротким, толстым пальцем прямо в экран, словно пытаясь проткнуть изображенных на нем людей. — Ты слепой, что ли, сопляк?! Ты баррикады из горящих покрышек видишь?! Ты этих ублюдков с дубинками и заточками видишь?! Они уже не митингуют, они власть берут! Силу пробуют! Им твоя европейская демократия нужна, как собаке пятая нога! Им нужна одна правда — их правда!

Взгляд Грома метал молнии, он обвел им зал, бросая вызов каждому. Его дыхание было тяжелым и хриплым. В углу, робко, словно извиняясь за саму мысль, подняла руку одна из девушек-радисток, Оля. Ее тонкий, почти детский голосок едва был слышен в общем гуле.

— Может и правда, дожмут они этого Януковича, и все… все наладится? — Ольга с надеждой посмотрела на Андрея, потом на Максимыча. — Может, они просто напугают его, и он уйдет, и все успокоится? И нам тут жить не будут мешать?

Слова Оли повисли в воздухе, и на них, как на слабый огонек, обрушился ураган. Поднялся Максимыч. Он поднимался неспешно, тяжело, как поднимается земля перед толчком. Его седая щетина и шрам через левую бровь казались символами всей его суровой жизни. Он не кричал сразу. Он дал своей фигуре возвыситься над всеми, и лишь потом из его груди вырвался низкий, раскатистый гул, от которого заложило уши.

— Наладится?! — Это было не слово, а рык раненого медведя. — Для них, киевских, мы, донбассовцы, — быдло! Скот! «Колорады»! «Ватники»! Предатели, которые не вписались в их новый, светлый мир! Ты думаешь, они забудут, что мы им аплодировать не стали? Что наши парни в Киев на расправу над «врагами народа» не поехали?! Они нам этого не простят, Оля! Никогда!

— Они придут сюда! — Максимыч шагнул вперёд, развернулся к людям, он прошепелявил эти слова с леденящей душу уверенностью. — Придут с огнем и мечом! Не переговоры вести, а выжечь! Выжечь нашу правду, нашу память, наш язык! Чтобы от Донбасса осталось одно пепелище, на котором они построят свои памятники своим «героям»! Так что хватит тут иллюзии кормить! Забудьте про мирные протесты! Готовьтесь, ребята. Все, что мы тут учили — не для галочки. Готовьтесь к войне, настоящей, грязной и кровавой.

Андрей все это время стоял неподвижно, как скала, о которую разбивался этот шквал эмоций. Он слушал истерику Сашки, ярость Грома, наивную надежду Оли и страшную, пророческую правду Максимыча. Но его взгляд был прикован к экрану. Он видел не просто толпу. Он видел в горящих глазах этих молодых парней ту самую, древнюю, слепую ненависть ко всему чужому, инакомыслящему, непонятному. Он видел, как летели камни в милицейские цепи, и ему казалось,