Семена Перемен - Егор Александрович Данилов

Свои дела на ярмарке Цзиньлун уже закончил и не было ни одной причины, чтобы отказываться.

— Фэн Сяоми́н, — представилась она, когда они немного отошли. Фамилия показалась смутно знакомой.

— Лю Цзиньлун, — кивнул мечник.

— Откуда вы, господин Лю?

— М-м-м… — Цзиньлун почесал затылок. — Из разных мест. Родился ближе к Лончану, бывал и тут, и там.

— И чем же вы занимаетесь?

— Путешествую, — он неопределенно махнул рукой.

— В самом деле? Никогда не выезжала из Вангджакуна, но очень бы хотела повидать другие края. И какими судьбами вы здесь?

— Ярмарка, госпожа Фэн. Ярмарка — это весело. Здесь можно прикупить одежду, завести дружбу с обезьянкой, познакомиться с интересными людьми.

— Вы водите дружбу с обезьянами?

— И не только, — загадочно улыбнулся Цзиньлун. — Но что мы все про меня. Расскажите о себе.

— Вряд ли будет интересно. Я старая дева, живу с отцом, которого ненавижу. Да-да… Это длинная история, но у меня есть право так говорить.

— О чем же ваша история?

Она взглянула на него, словно оценивая, но не ответила. Некоторое время шли молча. Ярмарка осталась позади, впереди раскинулась река. Вдоль берега стояли лодки. Вода разгоняла колесо мельницы где-то вдалеке. По кустам шумели цикады. Ивы склоняли пышные косы, словно пытаясь умыться в своем отражении.

— Вы наверняка уже что-то слышали обо мне? — спросила, наконец, госпожа Фэн.

Не ожидавший вопроса Цзиньлун смутился.

— Ну конечно, слышали, не отпирайтесь. Когда прихожу на площадь, все вокруг начинают шептаться. С тех самых пор, как Юйлу́на обвинили в убийстве брата, пересуды не прекращаются. А прошло уже три года. Мне кажется, они никогда не успокоятся.

— Всем нравятся темные истории…

— Да, история темнее ночи. Они были не разлей вода. И Юйлун всегда был очень добр к… Юнше́ну, — голос Сяомин дрогнул, она замолчала.

— Вы любили Юншена?

Девушка печально посмотрела на Цзиньлуна.

— Любила и люблю, — наконец, вырвалось у нее. — Простите меня. Мы совсем не знакомы. Не знаю, почему мне хочется вам открыться, — ее щеки порозовели от смущения.

— Так бывает. Мой учитель говорил: если долго о чем-то молчать, внезапно расскажешь самому незнакомому самое сокровенное. Вам это нужно, а меня завтра здесь уже не будет.

— Может быть, вы правы…

— Так что же, вы думаете, случилось?

— Ох, если бы я знала. Юйлун совершенно точно не виновен. Я говорила отцу, но он словно оглох. Ничего не слышит. Назвал виновным невиновного, и все поверили. Все, кроме меня. В тот день я потеряла и любимого, и друга…

— Вы были дружны с Юйлуном?

— Да, играли с детства. Когда была маленькой, убегала из дома и пряталась с братьями в лесу. Вон там, за рекой… Ох, зачем я все это говорю? — Она остановилась. — Господин Лю, молю вас, обещайте, что мы больше никогда не увидимся, иначе мне будет слишком стыдно смотреть вам в глаза.

— Обещаю.

Она замолчала и прильнула к его плечу.

* * *

Кроны деревьев тихо переговаривались на краю кедрового леса. Где-то вдалеке пробежал заяц. Не видела, но хорошо слышала, как тот загребает лапами. Притормаживает на повороте. Сопит, почуяв опасность. Слева журчал ручей. Пару раз плеснулась в воде рыба. Гао и Сяо, два небесных брата, начали Третий Оборот. Лучи света цеплялись за верхушки деревьев. Спускались к земле длинными полупрозрачными нитями.

Напряжение вчерашнего дня немного отступило. Но чем ближе был вечер, тем сильнее становилась тревога. Стараясь отвлечься, думала о Возлюбленном. Всегда казалось милым, как он заботился о ней. Как гладил спину, согревал ночью, шептал бесконечные глупости. Закрыла глаза. Представила, как рука прикасается к шее, трогает за ухом. Как, подавшись вперед всем телом, она отвечает на ласку. Как они в тишине встречают закат. Вокруг нет никого. Только длинные тени, да журчание ручья, спотыкающегося о камни.

Знакомые шаги услышала издалека — передвигался как всегда шумно, словно так сложно не задеть ногой ветку. Подошла к ручью, взглянула на отражение. Мудрые глаза. Добрые, но с хитринкой.

Возлюбленный вышел на поляну. На плече котомка, пахнущая свежей кровью. Новая одежда слегка изменила внешность, но к этому она привыкнет быстро.

— Лули. Заждалась? Смотри, что я принес! Сегодня будет пир!

Наклонился приласкать за ухом.

— Ну и чем ты была занята все это время?

Промолчала.

— Хорошо, не говори, раз не хочешь. А давай угадаю? Спорим, что так и сидела здесь? Ага, по глазам вижу… Ладно, ладно, вчера охотилась ты, сегодня — я. Все честно.

Принялся разводить костер. Достал из котомки ногу молодого ягненка. Спросил:

— Опять будешь сырое?

Не дожидаясь ответа, отрезал кусок и положил перед ней. В животе заурчало — оказывается, проголодалась. Острые маленькие клыки вспороли еще теплую плоть. Солоноватая влага коснулась языка. Вкусно. От удовольствия прикрыла глаза и вытянула хвост.

* * *

Светила клонились к закату, но младший брат еще не успел спрятаться за старшего. Завеса за неплотными рядами деревьев переливалась от ярко-синего к кроваво-красному. Там, где лучи обоих братьев встречались, клубы копоти и дыма приобретали насыщенный нефритовый оттенок, расходящийся в стороны бирюзовыми и оливковыми потеками. Как любил говаривать учитель, в этом смешении цветов пристальный наблюдатель мог обнаружить образы будущих событий или давно минувших времен.

Цзиньлун улегся под деревом и размышлял о прошедшем дне. Слова Фэн Сяомин не давали покоя, и потому он злился. В мире так много несправедливости, бесполезно пытаться на нее повлиять. Уменьшая в одном месте, увеличиваешь в другом — в конечном итоге все придет к равновесию. Так устроено мироздание. Он успел убедиться в этом множество раз, привык думать о себе и собственных проблемах. У него была Лули, но лиса не в счет. Забота о ней воспринималась как забота о самом себе. С другой стороны, что-то в истории госпожи Фэн не складывалось и от этого вызывало интерес. Постоянное свербение где-то на самом краю сознания. Однако не все ли равно, если завтра они двинутся дальше?

— Лули, — потрепал он лису по холке. — Сегодня услышал странную историю. Теперь не дает мне покоя.

Лиса смотрела внимательно, предлагая продолжать.

— В деревне шепчутся, будто один брат убил другого, и в это верят все, кроме той, которая любила… и любит убитого. Могут ли ошибаться все? Или ошибается любящее сердце?

Заинтересовавшись, Лули навострила уши.

— Ага. Там