Легализация - Валерий Петрович Большаков

собой, словно правоверный для молитвы – выпачканные пальцы вздрагивали – и медленно покачал головой. – Ох, и тяжко…

Я хмуро кивнул.

– Война прошла, а здесь… мерещится, что задержалась. Вот и гнетет…

Панин внимательно и унывно глянул на меня.

– Андрей, я читал «Комсомолку», вы там всё правильно сказали, но… Нет, я всё понимаю, но все же… Для чего это вам? Тебе… Вон, товарищам твоим, одноклассникам? Зачем?

Подумав, покусав губу, я ответил – неторопливо, как будто соображая вслух:

– Помните, в фильме «Офицеры» пели: «От героев былых времен не осталось порой имен…»? Вот, подняли мы летчика Рахимова, а ведь это ужасная редкость – знать имя героя. Правда, в прошлом году нам повезло – троих из семнадцати павших мы… ну, как бы опознали. Но сколько их, безымянных, неизвестных, «стали землей, травой»? И вот это совершенно несправедливо! Совершенно! Ну, не должно так быть! – пытаясь успокоить расходившиеся нервы, я выдохнул, договаривая почти спокойно: – Упавших навсегда не вернуть… да… но пусть хоть упокоятся с миром!

– И чтобы салют! – вставил Резник, кривя непослушные губы.

– Ага! – выдохнула Марина, и всхлипнула, утончая голосок: – Они это… заслужили!

Я посмотрел на Тому – девушка мелко кивала, глядя мне в глаза, бледная и чумазая, горестно изломив брови. Вот слипшиеся ресницы моргнули, и по щеке скатилась жгучая капля.

– Спасибо вам! – с чувством сказал Панин. Кряхтя, он поднялся с колен. – За Барыса спасибо и… за всех! А вот плакать не надо, девчата… Сегодня же Первое мая!

Девчата робко заулыбались сквозь слезы.

Там же, позже

ГТСка взрёвывала по танковому, одолевая бездорожье; катила, покачиваясь, точно катер на волнах, подминая деревца, мочаля кусты.

Мужичок-водитель с погонялом «Кащей» – тощий, будто засушенный – любовно относился к снегоболотоходу, нежно называя «газушкой». Ну, или строго – «Степанидой» – ежели тот показывал норов.

Панин хорошо знал «Кащея». На фронте Костя Бессмертнов гонял на «бэтушке», а затем на «тридцатьчетверке». Всякое бывало. Контузило однажды. Константин Никитич вспоминал, крутя в сучковатых пальцах папиросину «Север» с дважды обжатым мундштуком: «Немец влепил „болванку“ в башню – как ботало об колокол! И осколки брони – веером…»

И горел мехвод, и даже в плен угодил, но бежал – и снова за рычаги. Гнать танк, гнать фашистов… Смеялся: «Я – парень резкий!»

Мне нашлось местечко «на броне» – ехал слева, ухватившись за поручень, а Паштет с Сёмой и Гошей, вдумчивым, основательным восьмиклассником, цеплялись за кабину по правой стороне – салон мы уступили девчонкам.

– Дюх! – окликнул Резник, перекрикивая рёв мотора. – Завтра обратно «Як» копать?

– Не-е! – замотал я головой. – Смысл какой? Хвост у него сгнил, крылья – в хлам! Прочешем лучше второй участок… Паха, голову!

Паштет ловко согнулся, пропуская над собой косматую еловую лапу. Она и меня достала, шурша по куртке жесткой хвоей.

– Как таракана веником! – захохотал товарищ комиссар. Осекся, глянул на меня, смутясь, а я улыбнулся в ответ.

Первомай, Пашка, Первомай…

Перед огромной бурой лужей, от края до края забытой лесной колеи, «Кащей» не затормозил, а дал газу – шоколадного цвета жижа окатила придорожные кусты. Сёма восторженно засвистел, а вездеход, вылетев на луговину, крытую полегшим бурьяном, смахивавшим на гниющие водоросли, понесся к лагерю, загибая широкую дугу.

Дощатые строеньица и палатки смотрелись, как окраина таежного поселка. Над ними курились белёсые дымки, кудряво возносясь к небу и обещая уют, а неподалеку от кухонного навеса блестела лаковой чернотой горкомовская «Волга». Невозмутимый шофер звякал эмалированным ведром и шлепал мокрой, сочащейся водою тряпкой, протирая капот, крыло, дверцу…

А вот и сам заведующий ОПиА. Дядя Вадим напоминал того, кем, собственно, и был – функционера, вышедшего в народ.

Афанасьева, правда, извиняла старая, хоть и выглаженная спецовка – он носил ее в бытность свою бригадиром на «Кировском заводе». В последний раз я видел его в «спецухе» на даче…

Давешние видения всколыхнулись в памяти, и мне стоило больших усилий отгонять их. Помог Паштет, радостно заголосивший:

– О, Антоныч приехал! Может, привез чего-нибудь вкусненького!

– Кто о чем! – зазвенел Иркин голос в приоткрытую дверцу. – А Паха о тортиках!

– А как же, Ируня? – пафосно воскликнул Андреев. – Недаром в народе говорят: «Без торта и жизнь не та!»

– Фольклорист нашелся! – ехидно фыркнула Марина.

– Разбаловали мы Пашу тортиками, – высказалась Яся.

– Проглота! – сурово припечатала Родина.

Я благоразумно не стал настаивать на том, что сие звание было присвоено мне. А то опять ворохнутся разные воспоминания – и попрет негатив.

Спрыгнув со своей «плацкарты», я подал руку Томе, вылезавшей из «купе» – девушка сошла, розовея от удовольствия и смущения. Могла ли Кузя стерпеть этакий дисбаланс в отношениях?

Грациозно наклонясь, она положила ладони мне на плечи, и я ухватил ее за талию, одним махом опуская на лежалую траву.

– Мерси! – надменно бросила Наташа и, оборотясь, показала Мелкой розовый язычок.

Тома улыбнулась в манере взрослой тети, наблюдающей за игрой малышей в песочнице. А сколько терпеливости плескалось в ее глазах! Карие озера снисхождения!

Тут и Резник подсуетился, хватая за руки Марину, а Паштет куртуазно спустил взвизгнувшую Иру. Понятия не имею, до чего дошли их отношения, но порой я как будто ощущал те незримые токи, что вились между одноклассниками и одноклассницами, соединяя «я» в «мы».

– С праздником! – грянул дядя Вадим, встречая «смену». – С Первым мая! Мойтесь, переодевайтесь и… К столу!

Махнув широким жестом, он привел Паштета в трепетный восторг – на длинных «монастырских» столах белели пышные торты, распускавшие кремовые розы.

– Ух, ты… – выдавил Андреев. – И это всё нам?

Отряд захохотал в едином порыве, смеясь всеми звеньями, еще не вполне сработавшимися, не слишком крепко сдружившимися.

– Сбылася Пашкина мечта! – веселилась Ира, мутузя товарища комиссара. – Чай, теперь твоя душенька довольна?

– «Без торта и жизнь не та!» – с выражением процитировала Яся.

– Да-а! – ухмыльнулся Паштет. – Жить – хорошо!

Ну, пока самые говорливые предавались детскому счастию, самые умные набились в душевые. Сколоченные из досок и крашенные в бледно-голубой удобства увенчивались черными бочками – солнце за день нагревало их – и вуаля! По два ведра теплой воды на душу населения.

Улыбнувшись Томе, погрозив пальцем Кузе, я трусцой обежал «столовую». По кухне дежурила Ира Клюева.

Уложив на изгиб руки три полешка, она пожаловалась:

– Дюш, темно!

– Щас я!

Быстренько заведя ДЭСку, клацнул рубильником, и прислушался – галдеж и смех разом перебились громким «О-о-о!»

Довольно хмыкнув, я поспешил к палатке. Своей ее пока не называл – не успел привыкнуть за пару-то ночей. Прямоугольный шатер накрывал два помоста, сколоченных из досок –