Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

Вышло так, что несколько лет назад я поведал историю самки чирка на страницах одного ежемесячника. Я был уверен, что это необычный случай и что опыт моего друга из Буэнос-Айреса уникален – я не мог вообразить, что в целом мире найдется второй человек, обретший любимого и преданного друга в чирке, которого сам же подстрелил с намерением съесть. Но вскоре я получил письмо из Южного Кенсингтона. Его автор писал, что прочел мою статью с великим изумлением, словно я взял случай из Южной Африки и перенес его в Южную Америку, слегка изменив детали. Во время путешествия по Капской провинции этот джентльмен, мой корреспондент, остановился в поместье у друга. Тот рассказал ему, как однажды на охоте ранил чирка и, подняв раненую птицу, испытал столь острый приступ сострадания, что принес ее домой, перебинтовал крыло и положил себе отпустить ее на волю, если птица снова станет летать. Скоро, точно так же, как и в моей истории, чирок привязался к нему и начал трусить за ним по всему поместью, словно маленькая собачка. Но пришел период размножения, а вместе с ним тот день, когда, полностью оправившись, птица улетела на болота; и наш герой думать не думал, что когда-нибудь встретит вновь или, тем более, узнает своего маленького крякающего друга. Но как-то во время охоты от пролетающей на солидном расстоянии стайки чирков отделилась птица, стремительно понеслась к нему и спикировала прямо в ноги. Его потеряшка! Кажется, чирок был рад встрече не меньше бывшего хозяина. Несколько минут прошло в обоюдных излияниях восторга и ласк, после чего чирок поднялся в небо и полетел догонять своих. Встречи повторялись и после – чирок неизменно определял с расстояния своего бывшего хозяина и друга и летел прямо к нему, но так же неизменно улетал к своим.

Легко вообразить, что герои обеих историй, как южноафриканец, так и южноамериканец, теперь с гораздо меньшим энтузиазмом ходят на чирковую охоту и уж наверняка откажутся от жареного чирка.

Дружбу между птицами одного вида, исключая постсупружеское партнерство, сложно, практически невозможно заметить со стороны, и причины этому названы выше. А если бы было не так, то, вполне возможно, парочек неразлучных друзей в стайке зимующих зябликов отыскалось бы не меньше, чем в каком-нибудь полудиком стаде лошадей или коров.

Вместе с тем, сразу же приходит на ум, что какие-то действия, ошибочно принимаемые нами за дружбу, могут иметь под собой совершенно иную природу. В подтверждение позвольте привести несколько эпизодов.

Заморские герои первого из них – обитающие в Пампе длиннохвостые луговые трупиалы – как и подобает трупиаловым, птицы социальные. После того как у них завершается период размножения, они объединяются в огромные стаи и кочуют по обширным равнинам. Стая постоянно движется, и ее широкий фронт алеет от множества грудок и клювов, обращенных в сторону движения; птицы из хвоста непрерывно перелетают в авангард и опускаются в гущу сородичей или немного впереди. Наблюдать за этим прекрасным зрелищем я мог вечно. Как-то сидя верхом и наблюдая за кормящейся и неспешно перелетающей стаей, чуть поодаль я заметил птицу, неподвижно сидящую на земле, и еще двух по обе стороны от нее. Последние уже закончили копаться в земле и между корнями травы и, очевидно, хотели присоединиться к своей братии, но первая птица их удерживала. С моим приближением вся троица взлетела и перепорхнула на некоторое расстояние, и тогда я заметил, что у птицы, которая отказывалась лететь, сломана нога. Вероятно, это случилось не так давно, и она еще не успела приспособиться к изменившемуся миру, в котором была обречена искать пищу исключительно на земле. Я поскакал за ними и обнаружил, что всякий раз, когда «красная армия» останавливалась на привал, хромая птица садилась чуть поодаль, а с нею рядом – двое нетерпеливых, но верных друзей. Они ни разу не взлетели первыми, всегда ждали, в полете вели больного друга крылом к крылу и, настигнув стаю, ныряли в гущу сородичей все втроем.

Второй эпизод имел место в Пензансе, о нем мне поведала местная леди, представительница одного из самых древних и известных родов. Эта леди, большая любительница пернатых, как-то зимой, по своему обыкновению, подкармливая птиц у себя на лужайке, заметила, что два дрозда, певчий и черный, каждый раз подлетают к пище вместе. Затем черный берет кусочек пищи в клюв и направляет его в открытый рот певчего. При более близком рассмотрении певчий дрозд оказался бесклювым, вернее, его клюв был практически до основания срезан чем-то стальным, вероятно, смертельной птицеловкой, с помощью которой корнуэльские дети ловят и убивают маленьких птиц. Иными словами, птица не могла себя прокормить.

О еще одном эпизоде с бесклювой птицей и ее другом мне рассказал мистер Э. Селли – садовник и краевед из Сидмута. У его отца была сорока, которую тот держал в большой деревянной клетке с проволочной дверью, куда охотно залетали поживиться маленькие птицы. Среди них была малиновка, потерявшая клюв в стальной ловушке. С ней-то обитательница клетки и подружилась, хотя в природе сороки не дают маленьким птицам житья и ни о какой дружбе говорить не приходится. Так как малиновка не могла расклевывать, а способна была лишь подбирать мелкие крошки, сорока измельчала на жердочке кусочек хлеба, для того чтобы та смогла покормиться. «Рассказать кому – не поверят», – подытожил мистер Селли. Поверят – те, кто знает птиц.

О следующем эпизоде я узнал совсем недавно от моего друга, бывшего тому свидетелем. К жаворонку, жившему в клетке, подвешенной на фасаде дома, повадились летать воробьи. Было замечено, что они цепляются за прутья и клюют из кормушки. Дабы пресечь разграбление, кормушку переместили в заднюю часть клетки, так что воробьям теперь было до нее не добраться. Однако налеты продолжились как ни в чем не бывало. Более тщательное расследование показало, что воробьев прикармливает сам жаворонок, но не из клюва в клюв – он переносит зерна из кормушки в доступную воробьям область клетки, где кладет их на пол.

Отдаю себе отчет, что описанные случаи кормления восходят не к дружбе, но к общему для всех социальных видов инстинкту взаимопомощи. Наиболее ярко он проявляется у крупных млекопитающих – буренок, хрюшек, пекари, оленей, слонов и многих других. Даже индивидуалист кот может покормить товарища-кота. Что касается птиц, то у них, по-видимому, инстинкт взаимопомощи прорастает из родительского инстинкта обеспечить птенцов пищей и защитой. Случается, что на зов голодного птенца, потерявшего родителей, откликается посторонняя птица, причем это может быть представительница другого вида.