Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

Ноябрьский день на восточном побережье

Одинокий белобровик

Очарование белобровиком

Его вечерние концерты

Монолог белобровика

Его красота

Размышления о смерти

Первое ноября на восточном побережье выдалось чудесным. Выходя из дома, я ожидал увидеть серые тучи, гонимые кусачим ветром, и плоское безжизненное пространство, застеленное влажным одеялом тумана, но вместо этого день встретил меня ясным, без единой хмуринки, небом, ярким солнцем и восхитительно теплым, едва колеблющимся воздухом. Лучшей погоды для прогулки по серым плоским солонцам, лежащим между Уэлсом-некст-Си и Стиффки, ноябрь выдумать не мог; а что до несоответствия их облика летнему, то оно с лихвой компенсировалось обаянием безлюдности. В то утро все солонцы принадлежали мне одному, не было даже звуков человеческого присутствия, кроме едва уловимых переливов церковного звона, мелодично скользящих по широким маршам. Даже птиц почти не было. Разве что серая или черная ворона проскользит иногда, зловеще каркая, да с ручья или пруда вспорхнет потревоженный мной галстучник и улетит с печальным диким криком. Пели только жаворонки, их много было в небе, но пели они свою зимнюю песенку – попурри из грубых гортанных звуков, не имеющих ничего общего с их чистой, пронзительной, зовущей летней песней; да и взлетали они нехотя – вспорхнут на сорок пятьдесят ярдов и опустятся вниз.

Со стороны моря горизонт закрывала невысокая гряда дюн, поросших жесткой серо-зеленой травой. Взойдя на нее, я посмотрел вдаль – был низкий прилив, и до самого моря, обозначенного кромкой белой пены, за которой поблескивала вода, на милю простиралась полоса желто-коричневого песка. В этом месте на одной из дюн сохранились руины старого форта береговой охраны, разрушенного морем. Дойдя до них, я расположился на отдых на куче валежника у стены одного из полуразрушенных зданий. Внезапно – прошло две или три минуты – из травы у моих ног выпорхнула какая-то птица и села на ветке валежника всего в трех или четырех ярдах от меня. Белобровик! Усталый путник с севера, он, конечно, прилетел сюда ночью и теперь оправлялся от чудовищной усталости, чтобы продолжить свой перелет – уже вглубь острова. Должно быть, он действительно устал, раз куковал в этом месте один в такую чудесную погоду, когда буквально в нескольких взмахах крыльев за соленым серым маршем лежала зеленая полоска леса, хорошо различимая в синей дымке. Ведь белобровик – социальная птица, и отстать от своих он мог только в том случае, если крылья совсем перестали его держать. К тому же он боится человека, особенно сразу после прилета на незнакомый берег; и вот эта удивительно робкая птица, совершенно одна, сидит в трех или четырех ярдах от меня! По тому, как он подозрительно косится глазом и вздрагивает хвостом и крыльями, было видно, что мое присутствие доставляло ему немалое беспокойство. Раз или два он широко раскрыл клюв, подавая тревожный сигнал – звук, напоминающий долгий, дерущий крик старого доброго дерябы. Но вскоре его беспокойство улеглось, сигналы прекратились, и он притих, продолжая каждые четыре или пять секунд высвистывать тихие мелодичные трели.

Что касается меня, то я был несказанно рад этой встрече, ведь если бы меня попросили выбрать пернатого визави в этом тихом уединенном месте – одного среди всех видов наших обычных зимних гостей,– думаю, что назвал бы белобровика. Есть несколько причин, которые делают его особенно привлекательным в моих глазах. На мой вкус, из всех дроздов он самый очаровательный: как телосложением, так и расцветкой. Мне дорого всё дроздовое семейство, и, возможно, кем-то из них я восхищаюсь даже больше: взять того же рябинника – голубую трещотку зимы; или дерябу – зычного ветряного петушка, поющего в мокрые и ненастные февральские погоды; или моего любимца черного дрозда – крупную и черную как смоль птицу с золотистым клювом и переливчатым голосом; но сердце мое принадлежит белобровику. Он словно обдает меня лесом и свежестью – думаю, это отчасти потому, что белобровика не принято держать в клетках, и значит, его образ избавлен от унизительных картин и ассоциаций. Он великолепный певец, недаром Линней назвал его «шведским соловьем», но вполную силу и на всю широту своего репертуара он поет только дома, летом, на далеком севере, а посему наши «птицелюбы», или, согласно их новому самоопределению, авикультуристы,– этот мерзейший вид филистеров, способный полюбить птицу лишь за ужасными прутьями гнуснейшего из человеческих изобретений,– не жалуют этого дрозда. Видя белобровика, слыша его голос или просто вспоминая о нем, я мысленно переношусь в благостные картины сельской зимы с ее перелесками да кустарниками с гудящими в них большими стаями этих птиц. Подобно коноплянкам и скворцам, белобровики любят устраивать что-то наподобие концертов, грандиозных музыкальных мистерий или церемониальных танцев в духе корробори[17], во время которых участники дружно чирикают и щебечут на все лады, пока сумерки не позовут их ночевать под полог вечной зелени, на фоне светлого закатного неба кажущейся черной. Видятся мне и другие картины. Порою нежное и мелодичное чириканье белобровика ярко освещает в памяти образы птиц с похожими голосами – дорогих спутников моего детства и юности. Я говорю о магеллановых дроздах, а также о длиннохвостых луговых трупиалах – социальных пернатых с лугов Пампы и Патагонии. В чужие далекие зимы эти птицы темного цвета с алой грудкой и мелодичными голосами заполняли в моем сердце место белобровика в сердцах моих английских ровесников.

И вот он сидит на одной со мной куче валежника, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, нежно и тихо роняет ноты, и в его высвистывании мне слышатся вопросительные интонации, будто он спрашивает меня: «Кто ты такой? Почему рассматриваешь меня с таким любопытством? Что задумал?» В каком-то смысле это был монолог, который я попытался передать ниже человеческим языком: «Что же со мной такое? Из-за какой хвори я не могу полететь за всеми? Как высоко – выше некуда! – солнце, как близко – крылом подать! – зеленая страна! Две минуты над плоским морским болотом – и здравствуй лес и чащи, и зеленые поляны с их влажным застольем. Но лететь боязно. Тссс! Вон черная ворона! Шныряет, вездесущая, по болоту вдоль ручьев, ищет мелких крабов и падаль, оставшихся после прилива. Заметит, как плохо я лечу над самой землей (а я так слаб, что по-другому не смогу), поймет, что я больной отсталыш, бросится в погоню, сердце обомрет, и мне конец. День и ночь минули, с тех пор как я покинул далекую родную землю, где счастливо жил с подругой и детками, где у нас было гнездо в березках