Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

котики, приматы, да и вообще все позвоночные: звери, птицы, рептилии и рыбы? Стало быть, и между благородными нами и нашими бедными родственниками – включая тех, кто носит чешую и перья, – никакой пропасти нет. Пусть неохотно и не без толики горечи, постепенно нам пришлось признать, что даже наши лучшие и высочайшие добродетели в зародыше проявляются и в низших существах. Это единение, это чувство предпочтения и привязанности между особями одного или разных видов, которое еще ребенком я впервые заметил у лошадей, как и игра, не имеют ничего общего ни с удовлетворением физических потребностей, ни с заботой о самосохранении или продолжении рода. Здесь мы сталкиваемся с проявлением какого-то более высокого уровня сознания – со свидетельством того, что жизнь низших животных не ограничивается одной лишь борьбой за существование; что подобно нам, хотя и в меньшей мере, они способны подняться над этой борьбой, уйти от нее. Стало быть, именно дружба является высшим проявлением сознания животного. В отличие от игры, которая, проистекая исключительно из физического благополучия и универсальных для всех разумных существ инстинктивных импульсов, пускай не прямо, преследует определенные для животных цели, дружба не преследует никаких целей. Она есть чистое внимание к чертам характера тебе подобных, а еще – волевой жест выбора из множества тебе подобных того одного, с кем ты ощущаешь себя наиболее комфортно. Важно и то, что дружба не рождается неизбежно и автоматически – в ответ на чувства кого-то другого: чувство должно быть собственное – высказанное, выраженное и преподнесенное. И, вероятно, отверженное, поскольку тот, кому чувство преподнесли, делает свой выбор. В результате мы наблюдаем порой безнадежную одностороннюю дружбу, напоминающую ситуацию человека, безответно кем-то увлеченного, – он счастлив уже тем, что его терпят, и может таскаться за объектом привязанности днями, неделями и месяцами. Когда же попытки дружить пресекаются, дальнейшая настойчивость может довести объект обхаживания до белого каления и заставить его пустить в ход зубы, рога, копыта и прочий инвентарь, каким природа вооружила своих чад.

Все описанные выше образцы поведения можно сплошь и рядом наблюдать среди домашних животных у нас в Англии, хотя, вероятно, реже, чем в скотоводческих странах, где животные содержатся не в стойлах, на всём готовом, а частично предоставлены сами себе. Я уже упомянул о том, что первый в жизни пример дружбы между животными мне показали лошади. Поскольку в те времена Англия еще не была порезана заборами, все наши лошади, пятнадцать или двадцать штук, пользуясь предоставленной им свободой, сбегали вместе, как правило, на свое излюбленное пастбище примерно в миле от дома. Когда требовалась свежая лошадь или лошади, за ними посылали человека. Понятно, что маленький мальчик, который спал и видел себя в седле, таскался за табунком как хвост и вскоре хорошо знал его маленькие тайны. Многие лошади в табунке ходили парочками и были неразлучны. Когда кого-то из парочки запрягали поработать на часок или на денек, он, едва освободившись, галопом бросался на поиски своих и оповещал о возвращении громким ржанием. Его приятель ржал в ответ и рысью выбегал навстречу. Поравнявшись, они несколько секунд терлись носами, что в лошадином мире означает поцелуй или выражение привязанности. Затем, уже шагом, шли к остальным и принимались бок о бок щипать травку.

О птицах – я не забыл, что наша книга о них, – мы поговорим чуть позже; сейчас же мне хочется особо остановиться на привязанности в животном мире в целом, которая по природе аналогична нашей человеческой дружбе и в которой мы гораздо легче не отказываем млекопитающим на том лишь основании, что они кормят детенышей грудью и вместо перьев носят шерсть. Мы же сами, как полагают эволюционисты, в далеком прошлом тоже были весьма шерстистыми, просто со временем, подобно многим животным, потеряли часть волосяного покрова. Плюс расхожее мнение о сильной привязанности, которую животные способны испытывать к человеку вообще и к хозяину в частности, думая о которой, мы сразу же вспоминаем собаку – этого общепризнанного «друга человека». Но утверждать собачье верховенство в вопросе привязанности животных было бы чудовищной несправедливостью по отношению к другим видам.

Один мой знакомый держит в качестве питомца макензийского равнинного волка[15] – представителя крупнейшего, наиболее физически развитого и, вероятно, самого свирепого подвида этих ужасных зверюг. Однако хозяин утверждает, что его волк предан ему не хуже любой собаки и что он доверяет своему питомцу так же, как доверял бы самому умному, преданному и воспитанному псу. Хотя и с трудом помещаясь, волку позволяется лежать у ног на каминном коврике, и если в гостиной играют дети, им не возбраняется сидеть на нем, ворочать, таскать за уши и даже теребить могучую пасть, обнажая оскал. Бесспорно, волк – ближайший родственник собаки, но что вы скажете о лисах – родственниках не столь близких, хотя тоже не седьмой воде на киселе. Лисий уклад совершенно инаков, и, учитывая этот уклад, повадки и независимый ум, заподозрить лис в способности дружить с двуногими хозяевами не так-то просто. Позвольте мне поведать вам историю лиса по имени Питер, за подлинность которой я ручаюсь, пусть и не имею права называть имени хозяйки и ее точного адреса.

Питер с хозяйкой живут в шропширской деревне и так сильно привязаны друг к другу, что с трудом переносят любую разлуку. Выходя на прогулку или чтобы сделать звонок, леди всегда берет с собой лиса, словно Мэри – барашка, и лишь смеется над теми, кто говорит ей, что лисы, с их непредсказуемым характером и острыми зубами, – весьма опасные питомцы, известные к тому же некоторыми необоримыми слабостями, например, слабостью к кое-кому в перьях. Питер, заверяет она, никогда не делал и не сделает ничего недозволенного, и вообще, за всю историю человечества не было питомцев со столь кротким нравом и преданным сердцем.

Когда, прожив у нее год, Питер исчез, это стало для нее огромным горем. Тщетно друзья утешали ее, что этого следовало ожидать и что рано или поздно всесильная природа должна была взять свое.

Прошло несколько дней, и вдруг мучительное воспоминание о Питере сжало ее сердце; тогда она впервые подумала: а почему бы и нет? Если лис не погиб, думала она, то где ему быть, как не в лесу примерно в миле от деревни. Нужно пойти туда и попробовать поискать. Солнце уже садилось, когда она добралась до леса. Забредя в самую чащу, она остановилась и изо всех сил громко и пронзительно позвала: «Питер – Пии-тер – Пиии-тер!» И замерла в ожидании. Вдалеке что-то зашуршало, она посмотрела в ту