Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

Моццато произошло важное знакомство с «ведьмой вроде Джуны» по имени Анжела Флорис. Формально, они уже встречались, женщина работала в медицинском центре, куда Андрей обращался, когда беспокоило сердце. Ренцо Росселлини, как и многие другие итальянские друзья, вспоминает, что Тарковский долго искал в Италии «подходящего экстрасенса». Причём, похоже, мастеру нужнее был соответствующий ему человек, безотносительно способностей. Не станем воспроизводить набор первичных предсказаний, которые режиссёр получил на-гора[569]. В отличие от многих других пророчеств, зафиксированных в дневнике, эти совершенно нелепы в той части, где использовались клише широкого профиля, и болезненно горьки в своём прожектёрстве. Если можно себе представить, как далеко идущие обещания импонировали Тарковскому, то трудно понять, почему он не чувствовал фальши в аморфных формулировках вроде: «То, что ты задумал, сбудется в каком-то смысле, только ты не сразу это поймёшь». Анжела обещала, что режиссёр станет писателем, что беречь надо печень — это его «слабое место». Нетрудно сделать такое предположение в хлебосольном доме, где чествовали дорогого гостя, не чуждого возлияниям. На деле же «слабым местом» Тарковского были лёгкие с того самого дня, когда в школе украли совершенно новое, присланное отцом пальто, и Андрей побежал домой раздетым… Тогда он заболел туберкулёзом, осложнения которого давали себя знать всю жизнь. Рак лёгких станет последним диагнозом.

Нет, Анжела вовсе не должна была обязательно угадать орган, но её речи могли бы быть и менее смехотворными. Ещё она сказала, что он — «сильный человек». Это единственное, что, действительно, удивило Тарковского.

Тем не менее Флорис стала для него почти незаменимой. Режиссёр понимал, что, возможно, Джуну ему увидеть больше не доведётся, а ведь он так скучал по ней. С большим трудом отправляя посылки в Москву, он клал в них подарки для каждого члена семьи и для московской «колдуньи»[570]. Почти никто из друзей этого не удостаивался. По воспоминаниям самой Джуны, Тарковский прислал ей из Италии прекрасное старинное кольцо, но она благородно отказалась его взять, отдав Ларисе.

Ему была нужна «ведьма», будто персонаж сценария. Заметим, Тарковский ведь не называет Анжелу ни «экстрасенсом», ни «предсказательницей», ни «медиумом». Всё довольно фамильярно, она для него «своя», «ведьма» — его героиня. Это стало ясно сразу после знакомства 11 апреля, потому режиссёр резко начал чувствовать себя лучше и радостнее, о чём он писал далее почти каждый день. Явно это не указывается, но именно благодаря встрече с Флорис, в дневнике появлялись записи[571] вроде: «Андрей, не бойся ничего! Ты сильный и можешь всё». Он больше здесь не один. Чета Гуэрра и многие другие люди, окружившие его своим теплом, это, конечно, хорошо, но они же не знают, с какой силой ему иногда приходится соприкасаться. А она знает.

Дневник начал полниться рекомендациями Анжелы: пить пыльцу и дрожжи, не пить вина и кофе. Такие запреты в Италии немыслимы, но Тарковский внезапно ощутил себя чрезвычайно волевым человеком, он будет стараться. «Ведьма» обещала помочь Ларисе в далёкой промозглой Москве, чтобы состоялась встреча с «таинственным Y», который, напомним, в те дни болел. Режиссёр перелистал массу советских журналов в поисках портрета, чтобы принести ей для сеанса. Андрей вновь сам начал лечить друзей методами, заимствованными у Джуны и Анжелы. Более того, он исцелял даже саму Флорис методами Джуны.

Удивительно, но именно встреча с ведьмой казалась Тарковскому одной из важнейших в Риме. А ведь, если подумать, сколько чрезвычайно значимых знакомств у него здесь состоялось. Но она стала важнее всех! Режиссёр вспомнил пророчество московского йога, что в деле с выездом сына ему поможет женщина[572]. Теперь не осталось сомнений, о ком шла речь[573]. Анжела Флорис попадёт в «Ностальгию», дав имя той девочке, которую Горчаков встретит в затопленной церкви святой Марии возле Сан-Витторино.

То, что их познакомил именно Норман, не случайно. Моццато увлекался мистикой, спиритизмом и даже практиковал сам. В этом отношении он как нельзя лучше подходил на роль близкого друга, личного ассистента и помощника режиссёра во всех бытовых вопросах. Вместе с Тарковским они неоднократно прогнозировали и «контролировали» события, а также природные явления[574]. Норман занимался этим серьёзно, участвовал в регулярных групповых сеансах. Андрей нередко просил его использовать знакомства в среде «колдунов» для предсказания будущего, а главное, чтобы помочь сыну и жене скорее выехать.

В Италии для своего окружения Тарковский, как правило, выбирал людей, которые относятся ко всему этому серьёзно. Когда однажды кто-то из знакомых экстрасенсов сообщил Моццато, что скоро квартиру режиссёра в Москве ограбят, Андрей немедленно принялся звонить Ларисе из Рима, и она в Первом Мосфильмовском переулке сразу поменяла замки[575].

16 апреля в дневнике появилась очередная запись, латентно связанная с новым знакомством: «Меня иногда пронзает чувство прямо-таки громыхающего счастья, сотрясающего душу, и в эти гармонические мгновения мир, окружающий меня, получает истинное — стройное и целесообразное обличие, где внутренний, душевный уклад, строй соответствует внешнему, среде, вселенной, и — наоборот». Благодаря Анжеле возвращаются мгновения, когда режиссёр не испытывал страха, сомнений и слабости. Эти три «С» так часто[576] идут в «Мартирологе» подряд…

Когда нет хандры из-за неудовлетворённой тяги к идеалу, то не возникает и ностальгии по абсолюту. «В эти минуты я верю, что я всемогущ: любовь моя способна на любой воплощённый подвиг, и я верю, что всё преодолимо, горе и тоска будут разрушены, страдание обращено в победу мечты и надежды. Сейчас именно такой момент». Это прекрасное и долгожданное ощущение можно также связывать с тем, что ностальгия была уже осмыслена в сценарии фильма, готового выплеснуться на плёнку. Вот только цитата на этом не заканчивается: «Я верю, что Ларисе удастся привезти сюда Андрюшу и что мы вместе будем пить апельсиновый сок и есть мороженое на Cola di Rienzo в кафе „Leroy“. Я не просто верю. Я знаю[577], что так будет». В прошлый раз он писал о неизбежной встрече с домочадцами в упомянутом заведении 28 апреля 1980 года. И эту запись в старой тетрадке неожиданно для себя обнаружил спустя ровно два года — 28 апреля 1982-го. Данное обстоятельство воспринималось режиссёром не иначе как знак и усиливало убеждённость в неизбежности встречи.

В упомянутое кафе, расположенное по адресу виа Кола-ди-Рьенцо, 87, буквально за углом, если выйти из отеля «Леонардо да Винчи», Тарковский свою семью так и не приведёт. Но не стоит делать выводов, будто его вера в знаки оказалась несостоятельной. Всё-таки в этом таинственном взаимодействии — если допустить, что оно реально — режиссёр был