Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

церемонии, если он всё же не приедет. Тарковский рассказал об этом в посольстве, силясь объяснить, что скандальной ситуации избежать не удастся. По их же милости, как ни крути, он вновь будет выглядеть диссидентом, которого душит советский режим даже за границей. Слово «диссидент» режиссёр использовал сам, подчёркивая, что не только быть, но даже казаться им не хочет. Выводы о том, кто именно из участников ситуации портил внешнеполитический имидж СССР предлагается сделать самостоятельно.

Вечером того же дня, когда Тарковский ужинал у Гуэрры, раздался телефонный звонок. Итальянский секретарь Каннского фестиваля сообщил, что Ермаш дал добро, разрешив ехать в Канны. По всей видимости, уже все участники истории были готовы играть ва-банк, кроме самого Андрея, поскольку ставки для него были значительно выше. Мудрый и опытный в этих делах Тонино ответил секретарю, что режиссёр поедет лишь в том случае, если ему позвонят от посла или из Москвы. Других звонков не последовало.

14 мая в Каннах прошло награждение тринадцати крупнейших кинематографистов современности. Тарковский получил памятный знак заочно. Скандала, в общем, не случилось — в этом отношении Андрей преувеличивал — хотя отдельные издания всё-таки обвинили советские власти в его отсутствии на церемонии. В качестве полумеры был организован телефонный мост, и режиссёр имел возможность в коротком диалоге с ведущим — известным артистом Жаном-Клодом Бриали — поблагодарить оргкомитет.

Ситуация сглаживалась ещё и тем, что Тарковский оказался не единственным отсутствовавшим лауреатом. Не смог прилететь и Акира Куросава. Но на сцену вышли Микеланджело Антониони, Ингмар Бергман, Джозеф Лоузи, Сатьяджит Рай, Жак Тати, Миклош Янчо — чрезвычайно разнообразная и представительная компания мастеров. Впрочем, упомянутая награда носила хоть и почётный, но неофициальный характер. Информацию о ней можно найти далеко не в каждом фестивальном каталоге или энциклопедии. Положа руку на сердце, значение премии, которую Тарковский окрестил «крупнейшему режиссёру современности», было невелико. Однако существенной стала роль этого приза в его личной судьбе, поскольку ситуация, сложившаяся вокруг приезда Андрея в Канны, имела последствия.

Ещё в конце марта начались проблемы с «Gaumont». Это вовсе не связано с фестивальной историей. После закрепления сотрудничества подписями на официальных документах, начались неожиданные изменения: сокращения суточных и прочее. Казалось бы, перемены эти были вовсе не только негативными: например, вместо предоставления автомобиля с водителем на время съёмок, студия предлагала подарить режиссёру машину. Впрочем, при условии того, что управлять ею он так и не научился, этот вариант был скорее новой проблемой, а не решением.

Тарковского раздражала и печалила невозможность быть уверенным в недавних договорённостях. Что касается суточных, то это ведь были средства к существованию не только для него, но и для родных в Москве. По вопросу автомобиля после долгих размышлений и консультаций режиссёр примет, воистину, соломоново решение, предложив студии выплачивать ему дополнительные суточные на такси. Разумеется, он планировал экономить их, пользуясь транспортом членов группы, и отправлять дополнительные деньги в Москву.

28 марта Тарковский и Гуэрра побывали в гостях у Антониони в Спелло, древнем городе, основанным самим Гаем Юлием Цезарем, который в I веке до н. э. провозгласил, что здесь будет «Splendidissima Colonia Julia»[559]. Главными местными достопримечательностями могли бы стать останки древней архитектуры, если бы не безжалостные завоеватели, коих на долю Спелло выпало слишком много. Потому о тех временах напоминают лишь два километра крепостной стены и несколько ворот.

В Средние века город вёл жизнь обычную для центра Италии, переходившего из рук местных князей к папе и обратно, а также постоянно боровшегося за независимость. Как и соседи, он заполнен церквями и палаццо, построенными между XI-м и XVII столетиями. Но останавливаться на его особенностях мы не будем, поскольку Тарковский не обратил на это никакого внимания. Может и правда, его взгляд уже не отличал Спелло от множества других городов — три года назад режиссёр был совсем рядом, в Перудже и Ассизи. Но следует признать, что разница видна невооружённым взглядом: это место выглядит «древнее»[560]. Уже сама кладка, отделка и даже порода использованного здесь камня отличается не только от двух упомянутых, но и от других умбрийских поселений. Да и место слишком живописное — предгорье.

Но что Тарковского заинтересовало всерьёз, так это очередной особняк Антониони: «Дом потрясающий, и стоил ему около 750 тысяч долларов. Прекрасный оливковый сад. Но в доме всё чересчур вылизано, как в архитектурном проекте. Холодно». Для того, чтобы быть воплощением мечты Андрея — а ясно, что на каждую виллу коллеги он смотрел именно с таких позиций — жилище должно обладать душой, хранить тепло семейного очага. Но ведь никакой души не хватит на десяток домов… Тарковский будто бы обижался на Антониони, вменял ему в вину, что тот имеет в собственности чужую мечту. Важно, что это портило отношение и к самому Микеланджело, и его картинам. В следующий раз они встретились за ужином совсем скоро, 31 марта в Риме. «Скучно», — коротко резюмировал Андрей свои впечатления. Впрочем, на тот момент ему вообще невесело. Начинает одолевать тоска, спасение от которой только в работе.

Скучным режиссёр называет и фильм Ясудзиро Одзу «Поздняя осень» (1960) — одну из последних работ мастера японского кино, которого Тарковский ценил. Любопытно, что в дневнике картина именуется как «… осень»[561] — эпитет не осел в памяти. А ведь у Одзу целый цикл «сезонных» лент: «Поздняя весна» (1949), «Раннее лето» (1951), «Ранняя весна» (1955). Какая, в конце концов, ещё может быть «осень» в контексте японской культуры? Какая ещё «осень» может стать предпредпоследней работой режиссёра-традиционалиста, который, равно как и автор упомянутой оценки, считался мастером поэтического кино? Догадаться и подобрать прилагательное не трудно, но скучно.

1 апреля Тарковский ужинал с Нарымовым и приехавшим в составе очередной советской делегации Али Хамраевым. Во встрече добрых приятелей нет ничего особенного, куда интереснее, что на эти посиделки более никто приглашён не был. А ведь в Риме тогда находились многие. Скажем, Никита Михалков, который привёз сюда свой фильм «Родня» (1981).

2 апреля — тяжёлый телефонный разговор с Москвой. Не только сын, но даже жена всё-таки не приедет на день рождения, а ведь это стало бы таким подарком на пятидесятилетие. По мнению Тарковского, документы были готовы, но Госкино умышленно задерживало Ларису. Однако пришла и радостная весть: по слухам, Солоницын поправлялся. На деле, это было лишь краткосрочное улучшение. Режиссёр писал: «Всё время вспоминаю свой сценарий, „Ведьму“. Я уверен, несмотря ни на что, что Толя выздоровеет». Думать о том, чтобы занять актёра в будущем фильме уже не приходилось, но