В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Рио Гвадаррама…

На реке с моста виднелись барки. Пыхтел маленький буксирный пароходик, тащивший плоты мелкого леса. Местность становилась веселее. На берегах реки копошились люди. Вдали вырисовывалась белая готическая церковь, окруженная садом с вечно зелено-серыми оливковыми деревьями. Перебежали мост и неслись мимо кладбища, затем показалась фабрика с высокой трубой.

Вот и последняя станция перед Мадридом – Посуэло. Это дачное место мадридцев. Сюда переезжают они в жаркие летние дни. Много зелени. Пожелтевший лист виднеется уже реже. В садах беленьких дачных домиков с умышленно маленькими окнами, прикрытыми решетчатыми шторами, растут рогатые агавы, из-за плитных заборов выглядывают лопастые кактусы.

– До Мадрида только семь километров осталось, – сказала Глафира Семеновна, справившись в путеводителе, закрыла книгу и стала связывать свои пожитки, когда поезд тронулся.

– Падре… – обратился Николай Иванович к монаху. – Ехали мы, ехали с вами, и ни вы не знаете, как меня зовут, ни я вас… Вот вам моя карточка, и позвольте вашу, если у вас есть. Все-таки будет воспоминание.

И он подал свою карточку. Монах надел пенсне на нос и довольно бойко прочитал сначала по-русски, а потом по-французски:

– Николай Иванович Иванов… Николя Иванов, де Санкт-Петербург, – и сказал про себя, дотронувшись рукой до груди: – Я есмь Хозе Алварец. Карты нет… – развел он руками, достал свою записную книжку, вырвал листок и написал на нем по-русски «Хозе Алварец», но без буквы «ъ».

Николай Иванович взял листок бумажки, и они потрясли друг другу руки.

Через минуту монах указал в открытое окно и проговорил:

– Мадрид…

Супруги подошли к окну. Открывалась панорама вниз, в котловину. Виднелись куполы церквей, башни, черепичные крыши.

Еще несколько минут, и поезд стал тихо въезжать под стеклянный станционный навес Мадрида.

Монах прощался с Глафирой Семеновной и сказал:

– Адье… Будь здрава, сеньора Иванов. С Богом…

LXI

На вокзале отец Хозе Алварец тотчас же кликнул носильщиков для себя и супругов Ивановых и рассказал, чтобы последних посадили в омнибус и отвезли в «Hôtel de la Paix». Любезность монаха простерлась настолько, что он даже рассказал супругам, сколько нужно заплатить носильщику по существующей таксе.

И вот носильщик повел супругов к выходу. Вокзал Мадрида не отличался чистотой от других железнодорожных станций, мимо которых проезжали супруги. И здесь пол давно не видал метлы и был буквально усеян окурками папирос, сигар, фруктовой кожурой, луковыми перьями и даже яичной скорлупой. На станции было много праздной публики из простого класса, по большей части мужчин в пиджаках, фуражках и фетровых шляпах с широкими полями. Белые сорочки отсутствовали. Мужчины эти буквально ничего не делали. Они стояли группами, прислонясь спиной к стенам и решеткам, курили, пили воду из глиняных кувшинов девочек-продавальщиц и ели из корзин продавцов закусок и фруктов. Лень так и вырисовывалась во всех их фигурах. Все это были рослые, смуглые здоровяки в черных усах и бакенбардах, с давно небритыми подбородками.

Супругам Ивановым пришлось пройти сквозь цепь железнодорожных служащих, которые отобрали у них проездные билеты, затем сквозь цепь таможенных солдат, потрогавших для проформы их багаж и спросивших, не везут ли супруги чай, табак, спирт. Вот подъезд с выставившимися в ряд посыльными из гостиниц, в фуражках кастрюльками и с позументом на околышках. Здоровеннейший усач с бляхой на борте пальто, гласящей о его принадлежности к «Hôtel de la Paix», принял багаж супругов, впихнул их самих в омнибус, и лошади помчались.

Первым делом супруги увидали грязную, плохо мощенную крупным камнем площадь, обстроенную серыми каменными домами с окнами, у каждого из которых был балкон с чугунными или железными перилами.

– Глаша! Вот они, балконы знаменитые, на которые выходят по ночам испанки слушать серенады, – указал Николай Иванович жене и при этом почувствовал какое-то замирание в груди. – Но знаешь что? На такой балкон забраться к милой по веревочной лестнице тоже ой-ой как трудно! Особливо вон туда, в третий или четвертый этаж.

– Да кто же туда взбирается? – удивилась супруга.

– Как кто? Понятное дело, возлюбленный. Побренчит, побренчит перед балконом на гитаре, она спустит ему веревочную лестницу – он и взберется по ней. Так, по крайней мере, в романах.

– Вздор. Веревочные лестницы – это не про Испанию. Это про рыцарей разных. А здесь гитара, серенада… Выйдет она на балкон и назначает свидание где-нибудь. А не нравится предмет, так возьмет и обольет его с балкона помоями.

– Про помои я не читал, – сказал супруг.

– А я читала. Или розу ему кинет с балкона, или помоями обольет.

Омнибус, трясясь по убийственной мостовой, проехал через какие-то каменные ворота, очень облупившиеся, приходящие в ветхость, и выехал на узкую улицу с такими же казенной архитектуры каменными домами с бесчисленными балконами.

– Надо узнать, что это за ворота, – сказал жене Николай Иванович, опустил стекло омнибуса, обращенное к кóзлам, и крикнул проводнику гостиницы: – Кель порт?[275]

– Порт Сан-Вицент… – отвечал тот.

– Порт Сан-Вицент, – повторил Николай Иванович.

– Ну что ж, теперь тебе легче стало, что ты узнал, какие это ворота? – улыбнулась супруга.

– Однако, душечка, ведь мы и путешествуем только из любопытства.

Николай Иванович был в благодушном настроении, глядел на окно, на чугунные перила балконов и напевал:

Сквозь чугунные перила Ножку дивную продень.

– Не только ножки дивной сквозь перила не продеть испанке, а и самой-то ей на балкон не выйти. Ты посмотри на балконы, – сказала Глафира Семеновна. – Почти на каждом балконе через перила перекинуты для просушки или детская перинка, или одеяло. Вон какая-то старая ведьма юбки встряхивает.

– Да-да-да… Поэзии мало. Но ведь теперь утро. А романс про вечер поется… Когда луна взойдет. Тогда уж, надеюсь, все это с балкона убирается.

Балконы в самом деле были все увешаны чем-нибудь для просушки или проветривания. Если не перины, одеяла, то на них висели какие-нибудь принадлежности мужского или дамского туалета: суконные панталоны, пальто, юбки. Вот на одном из балконов выколачивают подушку от кресла, на другом сушатся на веревке чулки, носки, полотенца, детские рубашонки.

– Не поэтично днем, не поэтично… – повторял Николай Иванович. – Но вот посмотрим, что ночью будет. Ночью нам непременно нужно будет по Мадриду прогуляться.

Вот взошла луна златая… Тише… Чу, гитары звон. Вот испанка молодая Тихо вышла на балкон… Ночной…

Фу, какая мостовая! Даже язык себе прикусил, – сказал он.

– И я очень рада. Ништо тебе… Не пой, – проговорила Глафира Семеновна. – Только нервы мне раздражаешь. И совсем не идет к тебе пение чувствительных романсов.

– Но где же костюмы испанские, где же они?! – воскликнул Николай Иванович. – Вот уж