В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

побывал на станции Аревало и понесся дальше. Проезжали по равнине среди гор. Попадались необозримые вспаханные поля. Кое-где пахали плугами на паре волов. Монах указал на видневшуюся вдали цепь гор и сказал:

– Сьерра Авила.

Он достал из корзинки белый хлеб, банку соленых оливок и бутылку вина и стал предлагать все это супругам. Глафира Семеновна отказалась. Николай Иванович, указывая на оливки, воскликнул: «Вот она, настоящая-то еда!» – и стал есть их вместе с монахом.

Промелькнули станции Аданеро, Велайос. Вспаханные поля исчезли, и шла дикая местность, усеянная громадными каменьями, среди которых то там, то сям росли жалкие сосны. Местность до того была изрыта и загромождена каменьями, что казалось, что как будто бы сейчас только произошло извержение вулкана или была произведена целая сотня хороших динамитных взрывов. Виды были печальные, угнетающие душу. Показались новые горы, серо-фиолетовые. Монах указал и на них и сказал:

– Сомосьерра… Бедна земля… Бедны люди…

Пробежали станцию Мингоррия, и дикость местности сделалась еще ужаснее. Проезжали пространства, представляющие из себя какой-то хаос из нагроможденных друг на друга скал с самой жалкой хвойной растительностью. Жилья было совсем не видать. Монах посмотрел на часы и сказал:

– Авила… Фонда… Хороша фонда.

При слове «фонда» он блаженно улыбнулся и прибавил:

– Кафе пить будем. Сси? Хороша кафе… Дессаюно… Как «дессаюно» на русски? Дессаюно… – вспоминал он и, тронув себя по лбу пальцем, проговорил: – Зав-трак, зав-трак… Сси?

– Завтрак… Завтрак… – поддакнул ему Николай Иванович.

Монах вдруг спросил его:

– Ви русски лубит лук?

– Еще бы! Первое удовольствие.

– Можно кушать здесь лук с фарш. Хорошо… Ох, хорошо! – Монах даже закрыл глаза от удовольствия.

Поезд убавлял ход. Подъезжали к станции Авила.

LX

Было 8 часов утра. В Авиле пили утренний кофе. Станционные лакеи, очевидно недавно только проснувшиеся, с немытыми лоснящимися лицами, заспанными глазами и в туфлях, надетых на босую ногу, наливали в большие чашки из жестяных кофейников кофе, смешанный уже с молоком, и клали около каждой чашки по сдобной булке в виде толстой палочки. Лысый хозяин буфета, в очках и с папироской в зубах, ходил с медной чашечкой и собирал с потребителей деньги. На отдельном столике над керосиновыми грелками что-то разогревалось на металлических тарелках. Это были фаршированные мясом громадные луковицы, о которых мечтал монах, еще только подъезжая к станции Авила. Монах тотчас же набросился на них и взял себе на тарелку три штуки. Взял и Николай Иванович одну луковицу, говоря жене:

– Наконец-то добрались до чего-то настоящего испанистого.

Сидя рядом с Глафирой Семеновной, монах с каким-то зверским аппетитом ел луковицы, одолел две из них, третью завернул в бумагу, спрятал в карман рясы и стал пить кофе.

Николай Иванович одолел только пол-луковицы, отодвинул от себя тарелку и произнес:

– Ничего… Так себе… Только уж очень испанисто. Весь рот сожгло.

Здесь же, на станции, ему пришлось увидать и первую гитару в Испании. На ней перебирал струны и пел слепой нищий, что не мешало ему назвать Николая Ивановича словом «кабальеро», когда тот молча подал ему медную монету.

– Только потому и подаю ему, что первая гитара, – сказал Николай Иванович жене.

Поезд опять помчался. Вошел кондуктор и зажег огонь в купе. Монах пояснил:

– До Эль Эскориаль – шестьнадесят туннель…

– Боже мой! Значит, опять в темноте поедем, – вскричала Глафира Семеновна. – Как это несносно! Что это за дорога такая, что почти вся под землей!..

– Два часи – и мы в Мадрид, – продолжал монах.

Для пояснения своих слов он показал Глафире Семеновне два пальца, потом вынул из кармана завернутую в бумагу фаршированную луковицу, захваченную из станционного буфета, и принялся доедать ее. Глафира Семеновна невольно улыбнулась и сказала:

– Какой у вас хороший аппетит, падре…

– Апетит? Хороши, хороши… Болша апетит… – отвечал монах, указал на виднеющиеся в окно вдали готические серые постройки и пояснил: – Куван…[273] монастер… много, много монастер в Авиля… Санта-Тереза… Сан-Томас… Сан-Хозе… – перечислил он, прожевывая остатки фаршированного луку, и стал запивать вином.

Но вот поезд влетел в первый туннель, минут через пять из него выскочил, дал полюбоваться на какие-то довольно живописные развалины, поросшие плющом, и снова влетел во второй туннель.

– В какой гостинице нам остановиться, падре? – спрашивал Николай Иванович монаха. – В какой остерия взять комнату, когда приедем в Мадрид?

Монах понял и дал ответ:

– «Hôtel de la Paix»… Puerta del Sol…[274] Там говорут французска.

– Ну вот… Так нам советовали и в Биаррице. Это в центре города?

– Центрум, центрум… – подтвердил монах.

– И табльдот есть? – спросила Глафира Семеновна монаха.

– Сси, сси, хороша фонда… Хорошо вино… Хорош комида… дине… Пансион… Сси… – кивал монах.

Глафира Семеновна от нечего делать считала вслух туннели, через которые поезд проезжал. После шестого туннеля открылась прелестная горная панорама.

– Сиерра де Толеда… – указал монах на горы.

Поезд убавлял ход и остановился на станции.

Кондукторы бегали по платформе и во все горло кричали:

– Ля Каньяда! Ля Каньяда!

В открытое окно купе, где сидели супруги, хорошенькая, но грязная и с растрепанными волосами девочка в черном платье и розовом ситцевом платке, накинутом на плечи и завязанном по талии, совала блюдо с печеньем, посыпанным сахаром. Монах купил у ней десяток этого печенья, предложил супругам и сам начал его жадно есть, приговаривая:

– Хорошо… Ох, хорошо!..

Супруги могли только дивиться, что в него влезает столько всякой пищи.

Опять пять-шесть туннелей, и в результате остановка на станции Лас-Навас-дель-Маркес.

Монах и здесь не обошелся, чтобы не потешить свое чрево. Он купил большую грушу, систематически обрезал ее от кожуры и съел, разрезав на мелкие кусочки.

Но вот поезд, пролетев опять через несколько туннелей, остановился у вокзала Эль Эскориаль – знаменитой королевской резиденции. Платформа и здесь не была чище, чем на других станциях. В ожидании поезда на станции покуривали папиросы несколько офицеров в медных блестящих касках с петушьими перьями, перетянутые в рюмочку и в донельзя узких серо-лиловых рейтузах. Офицеры встречали какого-то жирного и коротенького военного, но в форме другого образца. Он вышел из вагона второго класса вместе с молоденькой дамочкой в бледно-желтом платье и нес в руках веер, зонтик и саквояж. Офицеры бросились к ним и почтительно кланялись.

Поезд снова помчался. Глафира Семеновна заглянула в путеводитель и сказала:

– До Мадрида остались только две станции: Вильяльба и Посуэло.

В Вильяльбе монах купил тарелку винограду и съел, поделившись, впрочем, с Глафирой Семеновной. Вильяльба – станция узловая. Около нее дорогу пересекает другая железная дорога.

Тотчас же после Вильяльбы стали переезжать железный мост через довольно большую