В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– А мы имеем жандарм… – закончил монах, полез в корзинку, вынул оттуда бутылку, хлопнул по ней, сказав: «Аликанте», и стал потчевать супругов вином, наливая его в серебряный стаканчик.

– Ах, вот оно, аликанте-то! Попробуем! – воскликнул Николай Иванович.

LVI

– Place aux dames…[265] – сказал монах, подавая стакан с вином Глафире Семеновне и отстраняя протянутую руку Николая Ивановича. – Первый… первая дам… – прибавил он по-русски.

– Что? Осекся? – поддразнила мужа Глафира Семеновна, принимая стаканчик. – И ништо тебе… Не протягивай лапу, когда тебе еще не предложили.

– Да ведь ты обыкновенно вино не пьешь, – заметил супруг.

– А теперь выпью… Выпью, потому что холодно. Видишь, в горах едем. Смотри, как стекла-то в окнах запотели. Ваше здоровье, падре…

И она выпила стаканчик вина, прибавив по-французски:

– Иль фе фруа апрезан…[266]

– Холóдно… Сси… Холóдно… – поддакнул монах, делая ударение на втором слоге слова. – Будем говорить русски, мадам. Я рада говорит русски… Практик… Мы ехаем – в Сиерра… Мы ехаем в горы… но… Сьерра – горна цепь есте, и это холодно. Пийте, господине… – протянул он вторично налитый стаканчик Николаю Ивановичу.

Тот принял и стал смаковать из стаканчика, говоря:

– Хорошее вино… очень хорошее.

– Хорошо… Хорошо… Ах, хорошо! – обрадовался монах, что попалось ему знакомое русское слово. – Добро вино. Есте Петерборго аликанта, мадам? – спросил он.

– Есть, есть… – подхватил Николай Иванович. – В Петербурге, отче, все есть, все, кроме птичьего молока.

– Медвед есте Петерсборго? Бела медвед есте? – допытывался монах, налив в третий раз стаканчик вином и выпивая его.

– Белые медведи в Петербурге? Нет, – отвечала Глафира Семеновна. – Зачем в Петербурге быть белым медведям! Петербург – большой город.

– Нет медведи? Ха-ха… Я читал, мадам, есте бела медведи Петерсборго… – Монах покачал головой.

– Нет-нет, – подтвердил Николай Иванович. – Белые медведи на Белом море…

– Нет бела медведи… Сси, сси… А снег много? Холодно много? – допытывался монах, вытер своим одеялом стаканчик и опять стал наливать в него вино.

– Зимой снегу много бывает, а летом нет снега. И морозы бывают зимой очень сильные, а летом нет морозов, – был ответ монаху.

– Летом нет мороз… Сси, сси… Я читал, летом много мороз. Летом шуба…

– Нет-нет. Шубы носят только зимой. Все это вздор, – отрицательно покачала головой Глафира Семеновна.

Монах протянул ей опять стаканчик с вином.

– Не могу, не могу… – отстранила она от себя стаканчик.

– А русска водка пиеть? Аликанте добро вино… аликанте алкоголь нет, – продолжал монах.

– Не могу, – повторила Глафира Семеновна. – Вон мужу предлагайте. Он охотник до хмельного. Он выпьет.

– С удовольствием, – откликнулся Николай Иванович и опустошил стаканчик.

– Водка… Русска водка много пиют на Руссиа? – выпив и сам второй стаканчик и присмакивая, спросил монах.

– Много. Есть тот грех.

– Холодно. Надо водка пить.

– Пустяки. Пьют и в жары. В жары-то, пожалуй, еще больше пьют, – сказала Глафира Семеновна.

– Сси… – откликнулся монах, хотя, очевидно, не понял последней фразы.

Он наливал снова стаканчик.

– Да что тут по малости-то глотать! – воскликнул вдруг Николай Иванович. – Уж если вы, ваше преподобие, хотите вконец охолостить эту бутылку, то у нас и своя посуда есть. Наливайте в мою посуду, – прибавил он и полез в свою корзинку за стаканом.

– Николай… остерегись… Бога ради, остерегись… – заговорила супруга. – Мы едем в разбойничьем гнезде… Ну что хорошего, если ты напьешься? Я одна, одна, беззащитная… Все туннели и туннели… Поезд идет под землей… А ты будешь пьян.

– Душечка, да ведь аликанте – вино столовое, легкое…

– Где же легкое! У меня уж круги в глазах пошли. И наконец, ничего не известно… Может быть, тебя нарочно хотят напоить, – шепнула она мужу. – Может быть, и он в заговоре.

– Полно, матушка. У человека лицо добродушное и даже глупое, – также тихо отвечал он. – Вот, отче, наш русский стакан из Петербурга.

Николай Иванович отыскал в корзинке свой чайный стакан и протянул его монаху. Монах налил ему вина полстакана, чокнулся с ним своим серебряным стаканчиком и сказал:

– Буди здрав… Здрав Руссиа!

– Пью за Испанию! Хорошая хересовая страна! За Испанию.

Они еще раз чокнулись и выпили. Монах наливал снова.

– Чувствую, что ты напьешься! – вздыхала Глафира Семеновна. – Чувствую.

– Да нет же, нет.

– И что это за несчастие такое! Где мы ни едем, где ни бываем – везде для тебя пьянчужка-компаньон найдется.

Лицо у монаха залоснилось, и нос сделался совсем красный. Монах спрашивал у супругов изумительные глупости, показывающие его невежество относительно России.

– Цветы… Цветы есте в Петерсборго?

– Да, само собой, есть, отче! Как же не быть-то? Есть цветы. Много, много цветов… Зимой мороз, а летом цветы. И цветы есть, и всякие ягоды есть, – отвечал Николай Иванович. – Как же вы это не знаете, что есть в России? А еще ученый! У нас каждый гимназист знает, что есть в Испании. Ах ты, отче!

И он уж хлопнул монаха дружески по плечу. Вино сблизило их. Монах не унимался и расспрашивал:

– И яблоки есте в Руссиа?

– Все есть, отец! И яблоки есть, и груши, и сливы. Ведь Россия велика. В Петербурге чего не растет, то в других губерниях растет. Виноград есть, вино виноградное отличное есть, и даже апельсины и лимоны на Кавказе, говорят, растут, – отвечал Николай Иванович. – Апельсины есть. Понял? Апельсины.

Он уж говорил ему «ты».

– Апельсин… Это оранж… Портогало… Наранха? – спросил монах.

– Сси… Сси… падре… Портогало… – отвечала Глафира Семеновна, знавшая это слово.

– Апель-син… Сси… Сси… – дивился монах и качал головой.

Бутылка была пуста. Монах вытащил табакерку и стал заряжать нос табаком. Его долила дремота. Он сидел и клевал носом. Открыл было он молитвенник, посмотрел в него и опять закрыл, два раза зевнув. Затем он прислонился к уголку сиденья и стал слегка сопеть и посвистывать носом. Дремал и Николай Иванович.

– Не спи, Николай… Удержись немножко. Дай опасное-то место проехать. Ведь и монах не отрицает, что здесь в горах есть разбойники, – говорила мужу Глафира Семеновна.

– Ну есть, есть… А разве посмеют они напасть на наш поезд, если с нами столько жандармов едет? – был ответ. – Будь покойна, никогда не нападут. А если я усну, ты меня всегда разбудить можешь. Я не лягу… Я буду сидя… Я даже вон на ту скамейку к монаху пересяду, а ты растянись на этой свободной скамейке.

Николай Иванович пересел.

Станция. Поезд остановился. Кондукторы бегали по платформе и кричали ее название:

– Бривиезка! Бривиезка!

Дверь распахнулась, и закутанные в шерстяные шарфы блузники в красных колпаках внесли в купе металлические грелки, наполненные кипятком, и положили их под скамейки.

– Холодно