Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

прямой удар. Прямо в сердце, но я знал это. Мне не нужно было принимать его удар. В момент, когда он только начал свою атаку, я уже всё знал. Сделал полушаг в сторону и воткнул свою шпагу ему в правое плечо. Наконец-то противник закричал.

Его шпага дёрнулась. Враг, даже раненый, попытался изменить направление удара. Всё, что ему удалось, это разодрать мне камзол на пару сантиметров выше сердца. Лезвие моего оружия лишь сильнее вошло ему в мышцы и упёрлось в кость. Я продолжил давить, и тогда шпага выпала из его рук.

— Сдавайтесь! — крикнул я.

— Никогда, — прохрипел противник.

Я выдернул свою шпагу, швед бросился к своей. Но дуэль для него уже была проиграна. Я мог приставить лезвие к его горлу, но тогда гений всё равно попытался бы убиться об меня. Следуя зову своей дворянской чести и личной преданности Карлу Густаву. Поэтому, я вспорол ему правую руку. Кровь хлынула на мостовую.

— Доктор, остановите кровь! — крикнул я, отступая назад.

Но, конечно же, не просто отступая. А так, чтобы встать между истекающим кровью шведом и его шпагой. Конечно же, драбанта это не остановило. Он бросился на меня, но лишь для того, чтобы получить рукоятью по черепу.

Ко мне подбежал секундант. Он уже почти вытащил шпагу из ножен. Я бросил на него холодный и яростный взгляд. Льда в моих глазах было не меньше, чем у Анри д’Арамитца.

— Не дури! — холодно сказал я. — Дай доктору ему помочь.

— Ты не понимаешь, шевалье.

— Жизнь твоего друга для тебя ничего не значит?

Секундант остановился. Он понуро опустил голову. Дуэлянт уже начал приходить в себя.

— Лучше помоги нам, — сказал я, и убрал шпагу в ножны.

Вдвоём, мы уложили раненого драбанта на мостовую так, чтобы он не слишком мешал доктору Бурдело. Тот уже открыл свой саквояж, доставая инструменты. Я не очень хорошо понимал, что именно делает Пьер. Не могу сказать точно, распорол ли я вену или артерию: крови было много. И всё же, доктору удалось зашить шведа до того, как тот отправится на встречу с Создателем. После этого, Бурдело перевязал рану и, с улыбкой, сообщил:

— Полагаю, на этом мы можем закончить?

— Законы чести требуют этого, — устало кивнул секундант.

* * *

На этом, мои шведские приключения можно было считать оконченными. Я пробыл там еще неделю, дожидаясь, пока Карл Густав отправиться обратно на войну. Новых вызовов на дуэли или тем более покушений не последовало. Мы еще дважды встречались с драбантами и я даже угощал их пивом. С самим пфальцграфом мы встретились всего единожды — на очередном балу, который Королева Кристина давала по подсказке Пьера.

Разговор наш вышел сдержанным и большую его часть мы ходили вокруг да около. Лишь прощаясь, Карл Густав сказал:

— Ваш друг в безопасности, шевалье. Надеюсь, я не пожалею об этом.

Через неделю, я уже сел на корабль и отплыл во Францию. С Бурдело мы попрощались скромно, лишь пропустили по бокалу вина. Уже в порту. Он обнял меня на прощание и посоветовал быть осторожнее с раной. И хотя она уже заживала, я решил воспользоваться его советом. Держался подальше от неприятностей на протяжении всей дороги в Гасконь.

Дома я, наконец-то, встретился с Миледи. Она получила моё письмо, но вот её ответное уже не успело. Когда оно пришло в Швецию, я уже плыл через Северное море. Мы были счастливы с Миледи, как никто в мире. Забыв на несколько месяцев о всех войнах на свете, просто наслаждались обществом друг друга.

К середине 1643-его из испанской кампании вернулись мушкетёры. Д’Арамитца я поймал уже в Беарне. В «сатанинский городок» и оплот гугенотов, я ехал после того, как выпросил у Мазарини «некоторые послабления» для протестантов. Чем больше времени я проводил с Миледи и другими гугенотами, тем сильнее мне нравилась их религия. Решив, что я заработал достаточно и теперь могу заняться (немножко) благотворительностью, я прикупил в Беарне типографию.

И наладил выпуск Библий на французском. Они, пусть и в не астрономических масштабах, бесплатно рассылались по всей Франции. Мазарини немедленно купил этим любовь гугенотов. И пусть старое католическое дворянство ворчало куда сильнее, чем католическое же духовенство, мы каждые полгода отправляли в приходы ровно три сотни Библий. Пусть эта цифра была и не такой большой, это оставалось важным шагом в политике веротерпимости. Конечно же, я мог позволить себе печатать больше, но три сотни было последним словом кардинала.

Так вот, в Беарне мы встретились с Анри д’Арамитцем и я напомнил ему о давнем обещании. Мушкетёр согласился с радостью, хотя испанская кампания явно оставила на нём свой след. Взгляд его стал ещё более печальным и холодным, а на красивом лице появился глубокий шрам.

Мы написали остальным мушкетёрам, и они откликнулись, даром что все были католиками. Де Порто, д’Атос и де Бержерак присутствовали на церемонии, за что я был им весьма благодарен. Д’Арамитц женил нас весной 1643-его, и после этого события, начались короткие, но счастливые годы.

Я и сам не пойму, почему они пролетели так быстро. Казалось бы, ещё вчера я только потерял свою шляпу под Аррасом, а сегодня уже укладываю спать пятилетнюю дочурку. В своей прошлой жизни, такое же умиротворение и счастье я испытывал лишь однажд. Когда бывшая жена, моя синеволосовая ведьма, зачитывавшаяся отвратительными китайскими романами о попаданцах в наложниц Императора, выходила во второй раз замуж. После меня она встретила богатенького толстячка, всегда готово со всей нежностью прогнуться под ей закидоны, и я тогда выдохнул. Словно переложил груз со своих плеч (даром, что лет пять уже не были в браке), на чужие.

Сейчас же, я наконец-то мог порадоваться за себя. Вестфальским мир подписали в тридцать пятом, опередив календарь на три года. Испанию война подкосила куда сильнее, чем в нашем мире. Но Габсбургская старуха всё ещё держалась. Сразу же после этого мы, как я и предполагал, начали войну с бывшими союзниками. Свободными Нидерландами.

Король не получил от меня ни одного солдата, отчего наши отношения сразу же охладели. И пусть Его Величество чувствовал себя прекрасно, благодаря моей диете и рекомендация, друзьями мы бы уже не стали.

Де Тревиль написал в сорок восьмом, что я больше не могу быть королевским мушкетёром. Моё пребывание в этой роли было совсем недолгим, но я не расстраивался. У меня была моя семья,