Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

друга и знал, что Сталин по-садистски давил на психологически неустойчивого Орджоникидзе. Каганович — жесткий человек со взрывным характером — был духовно сломлен. После него Сталин сломал и Микояна, вызвав его в 1937 году, чтобы обсудить с ним арест его подчиненного по наркомату пищевой промышленности Марка Беленького, а затем, после того как Микоян якобы заявил протест и Сталин назвал его слепцом в кадровых вопросах, вызвав его снова и показав ему протоколы с «признаниями» Беленького. «Вот, смотри, — сказал Сталин, — признался во вредительстве. Ручался за него, вот читай!» «Какой это удар был по мне!» — вспоминал Микоян[2440]. Члены ближайшего окружения перестали быть товарищами повелителя. Сталин уже не был первым среди равных; отныне он был деспотом[2441].

Истребление

Пленум ЦК, омраченный смертью Орджоникидзе, был с опозданием открыт Молотовым 23 февраля в круглом Свердловском зале Сенатского дворца, выстроенного Екатериной Великой. По сравнению с прежними пленумами этот продолжался необычайно долго — целых одиннадцать дней[2442]. В глаза бросалось присутствие сотрудников НКВД со всей страны, в большинстве своем — даже не членов ЦК. Сталин своим вступительным словом сразу задал угрожающий тон, назвав арестованных высокопоставленных функционеров «пустыми болтунами и приготовишками с точки зрения технической подготовки», для которых источник претензий на видное положение заключался в «обладании партийным билетом». К тому же «у нынешних вредителей нет никаких технических преимуществ по отношению к нашим людям. Наоборот, технически наши люди более подготовлены». Поднимая любимую тему, он хвастался, что «людей способных, людей талантливых у нас десятки тысяч. Надо только их знать и вовремя выдвигать, чтобы они не переставали [так] на старом месте и не начинали гнить»[2443].

Впрочем, главным вопросом, поставленным на тщательно срежиссированном собрании, было дело Бухарина и Рыкова. На первом же вечернем заседании Ежов выступил с докладом, в котором обвинял их в измене. Ему вторил и безотказный Микоян. Бухарин сочинил для Политбюро длинное опровержение той клеветы, которой его поливала печать, и объявил голодовку. Сейчас же, истощенный, небритый, одетый в помятый костюм, он получил слово. Бухарин пытался отвергать обвинения, но его безжалостно перебивали. «Троцкий со своими учениками Зиновьевым и Каменевым когда-то работали с Лениным, а теперь эти люди договорились до соглашения с Гитлером, — прервал его Сталин. — После всего того, что произошло с этими господами, бывшими товарищами, которые договорились до соглашения с Гитлером, до распродажи СССР, ничего удивительного нет в человеческой жизни. Все надо доказать»[2444]. За три дня до пленума Бухарин снова унижался в письме Сталину. «Я тебя сейчас действительно горячо люблю запоздалой любовью», — писал он, восхваляя подозрительность Сталина как признак того, что он «очень мудр». Бухарин предвещал рассвет еще более великой эпохи, когда Сталин воплотит в себе тот самый «мировой дух», о котором фантазировал Гегель[2445].

Казах Турар Рыскулов, кандидат в члены ЦК и давний заместитель предсовнаркома РСФСР, потихоньку пытался убедить кое-кого из участников пленума встать на защиту Рыкова и Бухарина, но у него ничего не вышло[2446].

На заседании пленума 24 февраля Рыков отрицал оскорбительные обвинения и называл насмешки над ним «дикостью» с учетом того, что он уже фактически был приговорен к смерти (он указывал, что те, кто сознался, все равно были расстреляны). Во время выступлений Рыкова и Бухарина была зафиксирована почти тысяча реплик с места, и ни одной — в их поддержку. Чаще всего их перебивал Сталин (100 раз), а следующими были Молотов (82 раза) и Постышев (88 раз)[2447]. Более половины присутствующих молчали, однако в течение двух следующих дней (25–26 февраля) на трибуне сменялись ораторы, терзавшие бывших правых оппозиционеров. «Он [Бухарин] пишет заявление в ЦК, что Ильич у него на руках умер, — кричал Ежов. — Чепуха! Врешь! Ложь сплошная!» Бухарин отвечал: «Вот же они были при смерти Ильича: Мария Ильинична [Ульянова], Надежда Константиновна [Крупская]… и я», — и обращался к ним за подтверждением. Но ни вдова Ленина, ни его сестра ничего не сказали. Бухарин продолжал: «Я его поднял на руки, мертвого Ильича, и поцеловал ему ноги». Обе женщины снова промолчали.

27 февраля Сталин выступил на пленуме в роли мнимого миротворца, предложив не сразу предавать Бухарина и Рыкова суду, а передать их дело в НКВД для дальнейшего «расследования». Сотрудники тайной полиции увели Бухарина и Рыкова: это был первый случай ареста прямо на партийном пленуме[2448]. Оставшуюся часть процесса они оба провели во внутренней лубянской тюрьме, в то время как Сталин сформировал из участников пленума специальную комиссию, чтобы решить их участь[2449]. Комиссия, в состав которой входили Микоян (председатель), Мария Ульянова и Крупская, послушно поддержала изгнание Бухарина из ЦК и его выдачу органам НКВД[2450].

Может быть, теперь-то Сталин удовлетворится? «…надо надеяться, — сказал на пленуме сталинский пропагандист Ярославский, — что мы в последний раз в Центральном комитете нашей партии обсуждаем вопрос об измене членов и кандидатов ЦК»[2451]. Какая наивность!

После того как главная цель, поставленная Сталиным, была достигнута, пленум сменил тональность. 16 февраля Жданов выступил с докладом о грядущих (в мае) выборах на партийные должности посредством тайного голосования (таким способом предполагалось усилить давление на функционеров со стороны партийных низов), а также о выборах в советы. «У нас нет навыков к выборам по отдельным кандидатурам, по принципу тайного голосования и т. д»., — признал Жданов. Одна из участниц пленума, пытаясь дать собравшимся представление о размахе этого мероприятия, напомнила о выборах 1917 года в Учредительное собрание. Сталин указал, что такая система дает возможность быть выбранными классовым врагам, особенно в тех колхозах, где нет коммунистов. «Имейте в виду, что коммунистов в нашей стране два миллиона, а беспартийных „несколько“ больше», — отметил Жданов, имея в виду десятки миллионов взрослых граждан, не состоящих в партии[2452]. Он даже намекнул на те дни, когда большевикам приходилось выживать в подполье[2453]. Вся эта дискуссия отдавала сюрреализмом: никто не вынуждал монопольную власть устраивать состязательные выборы с тайным голосованием.

Утром 28 февраля с докладом о вредительстве в тяжелой промышленности вместо Орджоникидзе выступил Молотов, который высмеял независимые расследования Орджоникидзе, преуменьшавшие размах вредительства. Каганович, вторя ему, огласил аналогичные истории о саботаже, хотя он по-прежнему пытался осторожно дать задний ход. «…как видите, — резюмировал он, — мы здесь имеем довольно серьезное очищение рядов от политически вредных людей»[2454].

В тот же день, 28 февраля, исполнилось 11 лет Светлане Сталиной. В отсутствие деспота в кремлевской квартире собрались родственники. Мария