Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

были люди, исключенные в ходе сталинских чисток и кампаний по обмену партбилетов, и потому если кто из них становился нелояльным, то к этому серьезно приложил руку сам диктатор. В соответствии с обычной практикой каждый член ЦК перед пленумом получил пачку материалов, в число которых по воле Сталина были включены добытые в лубянских подвалах «показания», уличающие действующих членов ЦК. Однако списки Маленкова оставались секретными и тогда, когда фельдъегеря НКВД развозили подборки материалов к пленуму членам ЦК, Центральной контрольной комиссии и примерно 50 приглашенным гостям, в число которых было неожиданно включено около 20 оперработников НКВД[2424].

Черновик доклада Орджоникидзе на пленуме был отредактирован Сталиным, который предлагал уточнить: «Какие отрасли затронуты вредительством и как именно (факты)»[2425]. Тем же вечером, явившись с заметным опозданием, Орджоникидзе выступил перед центральным управлением своего наркомата тяжелой промышленности. Он упрекнул функционеров в том, что гибель рабочих на производстве становилась поводом для политических выступлений даже при «черносотенной» Думе царских времен, в то время как в СССР двадцать рабочих могут погибнуть и быть похороненными, а должностные лица докладывают, что рабочий класс пребывает в добром здравии. Он отчитал подчиненных за то, что те не замечают вредительства («Вы скажете мне, как вы собираетесь покончить с вредительством и какие меры примете для этого?»), в то же время в характерных для Сталина выражениях осудив своего недавно расстрелянного заместителя Пятакова. Орджоникидзе был не хуже других знаком с агрессивными сталинскими нападками. За первые сорок семь дней 1937 года он двадцать два раза встречался со Сталиным у него в «Уголке», всего проведя у него почти 72 часа[2426]. Кроме того, они перезванивались, вместе обедали, гуляли по Кремлю. Нарком тяжелой промышленности, усердно демонстрируя свою лояльность, в то же время пытался смягчить политику диктатора. Он говорил своим подчиненным, что случаи предполагаемого вредительства нужно расследовать объективно, и решил отправить собственные комиссии для изучения трех самых сенсационных «дел о вредительстве», заведенных НКВД, в явной надежде предъявить на пленуме ЦК свежие доклады и опровергнуть огульные обвинения[2427].

17 февраля 1937 года Орджоникидзе прибыл в свой наркомат, находившийся по другую сторону Старой площади от ЦК, в 12.10 дня, на два часа позже обычного; кажется, перед этим он ходил поговорить со Сталиным, будучи одним из немногих людей, имевших доступ в кремлевскую квартиру диктатора[2428]. После возвращения в собственную кремлевскую квартиру, находившуюся в том же самом Потешном дворце, Орджоникидзе, насколько известно, говорил по телефону со Сталиным, причем они кричали друг на друга, ругаясь по-русски и по-грузински[2429]. Квартиру Орджоникидзе обыскал НКВД, что было явной провокацией[2430]. Оставшаяся часть дня у Орджоникидзе была занята встречами, включая заседание Политбюро в 3 часа дня, на котором разбирались доклады для пленума. Сталин собственноручно исправил черновую резолюцию Орджоникидзе о саботаже, включив в нее упоминания о «троцкистских вредителях». Ранним вечером Орджоникидзе вернулся в свой наркомат, где у него состоялись очередные встречи, после чего он уже в 0.20 18 февраля отправился домой. Наутро он не вышел из своей комнаты на завтрак. Когда во второй половине дня к нему пришел один из подчиненных, Орджоникидзе не пожелал его принять. Уже в сумерках его жена Зинаида услышала в спальне выстрел. Орджоникидзе был мертв[2431].

Зинаида позвонила по кремлевской линии на квартиру Сталину, и тот вызвал к себе в «Уголок» приближенных, вместе с которыми он направился оттуда в квартиру Орджоникидзе. После этого, в 8.55 вечера, Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Жданов, Микоян, Постышев (только что снятый с должности секретаря Киевской парторганизации) и Ежов — по сути, вся верхушка режима на тот момент — снова собрались в «Уголке». В 9.40 к ним был вызван доктор Левин, пробывший у них пять минут. Собрание продолжалось до 0.25 ночи (19 февраля)[2432]. Сталин не стал использовать смерть Орджоникидзе для новых заявлений о вездесущих вражеских агентах. Вместо этого публично было объявлено, что смерть наступила из-за «сердечного приступа», якобы случившегося 18 февраля в 5.30 вечера, когда Орджоникидзе прилег вздремнуть после обеда.

Открытие пленума было отложено на три дня. Иногородние члены ЦК, прибывшие в московские гостиницы «Метрополь» и «Националь», узнали из советских газет (за 19 февраля) о безвременной кончине Орджоникидзе. Страна была потрясена горем. Орджоникидзе было всего 50 лет. «Колонный зал [Дома союзов], венки, музыка, запах цветов, слезы, почетные караулы, тысячи и тысячи людей, проходящих у гроба», — вспоминала Мария Сванидзе[2433]. Сталин стоял в почетном карауле. 21 февраля, после пышной церемонии погребения, урна с прахом Орджоникидзе была захоронена в Кремлевской стене (рядом с его другом Кировым). «Товарищи! Мы потеряли одного из лучших руководителей большевистской партии и Советского государства», — сказал Молотов, выступавший с главной надгробной речью, заявив, что смерть Орджоникидзе ускорили «троцкистские выродки» и «Пятаковы»[2434]. Однако по Москве пошли гулять подхваченные в Париже меньшевистским «Социалистическим вестником» слухи о том, что Орджоникидзе был либо убит, либо доведен до самоубийства Сталиным[2435].

Так, возможно, был упущен самый хороший шанс остановить Сталина. Орджоникидзе был приверженцем принципа партийного единства и не имел ни независимого доступа к печати и к радио, ни рычагов влияния на НКВД либо на армию[2436]. Но при этом он обладал колоссальным авторитетом, еще до революции поддерживая тесные контакты с Лениным и играя роль связного между европейской эмиграцией и Россией, и в течение ряда лет отвечал за тяжелую промышленность, наивысшее достижение режима[2437]. Он мог бы воспользоваться своим положением и поднять на пленуме голос против сфабрикованных обвинений во вредительстве[2438]. Но если бы он и сделал это, успех могли бы принести только коллективные действия, требовавшие от Орджоникидзе решимости и хитрости, чтобы поднять всех или большинство других главных сталинцев — не только Ворошилова, Кагановича и Микояна, близких к Орджоникидзе, но и далекого от него Молотова — на сплоченное противодействие Сталину. Для каждого из них по отдельности предложение выступить против Сталина было бы равносильно политической, а может быть, и физической смерти. Более того, даже если их тревожило все более кровожадное поведение Сталина, все они, включая Орджоникидзе, по-прежнему признавали в нем вождя. Ведь именно Сталин взвалил на себя такие сложные вопросы, как Испания, Китай, нацистская Германия, Англия с Францией, партийный аппарат, идеология.

Орджоникидзе делился мыслями о самоубийстве с Кагановичем и Микояном[2439]. На опубликованных снимках, сделанных рядом с гробом Орджоникидзе, на лице Кагановича явно проступают едва сдерживаемые чувства: горе, гнев. Он лишился задушевного