Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

также бесспорны», — но требовал изменений, сетуя на то, что партийные оппозиционеры изображаются имеющими едва ли не больший партийный стаж, чем члены ЦК («действительность дает обратную картину»). Также Сталин писал, что «упоминания о Сталине надо исключить» и поставить вместо него «ЦК партии». Убийца Шахова (Брянцев) был показан как бывший троцкист, который после поражения оппозиции пробрался на должность директора Музея революции. Сталин предложил сместить центр внимания с убийства Шахова на стоявшие за ним более серьезные силы, требуя, чтобы «борьба между троцкистами и Советским правительством выглядела бы не как борьба двух групп за власть, из которых одной „повезло“ в этой борьбе, а другой „не повезло“», а как борьба двух программ: социалистической программы, поддерживаемой народом, и троцкистской программы «за реставрацию капитализма в СССР» в угоду фашистам, которая «отвергается народом»[2364]. Кроме того, он потребовал убрать сцену собственно убийства (Эрмлер вместо нее снял темный коридор, в котором раздается выстрел)[2365].

28 января 1937 года Димитров отправил Мао еще одну телеграмму, сообщая о новом процессе в Москве и в завершение указывая: «Ждем информации о ваших конкретных мероприятиях по борьбе с троцкистами»[2366]. Вечером 29 января Орджоникидзе в последний раз пришел в тюрьму к своему бывшему первому заместителю Пятакову и обратил внимание на его лицо, покрытое следами побоев. Несколько часов спустя, в 3 часа утра 30 января, Василий Ульрих зачитал заранее сочиненный вердикт: тринадцать подсудимых, включая Пятакова, приговаривались к смерти, еще четверо, включая Радека (который получил десять лет исправительно-трудовых лагерей), избежали казни[2367]. Усилиями партийного аппарата на Красной площади, несмотря на температуру в –27º Цельсия, собралось 200 тысяч человек, перед которыми выступили Хрущев и Шверник. Митингующие несли плакаты с требованием немедленно казнить приговоренных, что уже было исполнено[2368].

29 января в Берлине Канделаки от имени Литвинова вручил Шахту предложение о политических переговорах между дипломатическими представителями, согласившись считать их «конфиденциальными и не предавать огласке… если германское правительство настаивает на этом»[2369]. Однако речи Гитлера все больше и больше походили на объявление войны. «Любые новые договорные отношения с нынешней большевистской Россией будут для нас абсолютно бесполезными, — заявил он Рейхстагу в четвертую годовщину своего назначения канцлером, 30 января. — Не может быть и речи о том, чтобы национал-социалистическая Германия когда-либо обязалась бы защищать большевизм или чтобы мы, со своей стороны, когда-либо согласились принять помощь от большевистского государства. Ибо я боюсь, что в тот момент, когда какая-либо нация согласится получить от него подобную помощь, она тем самым обречет себя на гибель».

* * *

Некоторые исследователи полагают, что Испания стала для Сталина состязанием на решимость с Гитлером и Муссолини, но эта эффектная идея не подкрепляется никакими фактами[2370]. Другие утверждают, что, несмотря на огромное расстояние до Испании и проблемы с путями сообщения, Сталин намеревался установить коммунистический режим на Пиренейском полуострове, хотя многочисленные факты решительно противоречат этому[2371]. Третьи делают вывод, что он стремился обеспечить победу республиканцев — к чему в течение какого-то времени он действительно прилагал усилия[2372]. Он находился в очень странной ситуации. Именно он спас «буржуазного» демократа Чан Кайши от казни китайскими коммунистами и защищал «буржуазную» демократию в Испании и от фашистской агрессии, и от подрывной деятельности коммунистов. Попытки предотвратить победу Франко привели к конфликту Сталина не только с нацистской Германией и фашистской Италией, но и с Францией и Англией. По-видимому, советский диктатор не в последнюю очередь старался и сохранить хорошие отношения с последними в рамках заявленной им политики «коллективной безопасности». Однако есть указания на имевшиеся у него опасения, что под влиянием агрессивных правых европейских режимов Англия и Франция в условиях нажима со стороны собственных правых кругов не устоят перед искушением вступить в целях самозащиты в международную коалицию с «фашизмом» за счет Советского Союза[2373].

Англичане подписали совместную декларацию с Италией, обязавшись «уважать статус-кво в Средиземном море» (что еще сильнее осложнило и без того непростые перевозки советских грузов в Испанскую Республику)[2374]. «Тот, кто ужинает с дьяволом, — резонерствовали „Известия“ по поводу примирения Англии с итальянскими фашистами, — должен иметь длинную ложку»[2375]. Более того, благодаря перехвату и расшифровке корреспонденции американского Госдепартамента Сталин узнал, что Англия готова потребовать от Советского Союза создания классического либерально-консервативного правительства в Испании вместо республиканско-социалистического в случае, «если Москва откажется, пойти на сделку с Германией и Италией». Такой ультиматум так и не был выдвинут, но Англия стремилась к взаимопониманию с Германией по испанскому вопросу[2376]. Франция тоже предпринимала новые попытки преодолеть взаимную враждебность в отношениях с Германией. Сталина одолевал страх перед тем, что капиталистические буржуазные демократии (Англия, Франция) намерены объединиться с капиталистами-фашистами (Германия, Италия, франкистская Испания).

Стремление Сталина дать ответ как на гипотетическую угрозу создания троцкистского плацдарма на территории Испанской Республики, так и на неустанные заявления Троцкого о преданной революции не следует отделять от этих геополитических соображений. Собственно говоря, троцкизм в глазах Сталина сам был одной из геополитических проблем[2377]. Троцкистов в Испании было мало, они не играли заметной роли и служили мишенью язвительных нападок со стороны самого Троцкого. Однако Сталину было свойственно преувеличивать любые угрозы[2378]. Более того, Троцкий, будучи одиночкой, вещал на всемирную аудиторию. В то же время Сталин бы не был Сталиным, если бы не увидел в угрозе отличную возможность. Не он был подстрекателем похищения Чан Кайши в Китае, так же как вовсе не с его подачи Санхурхо, Мола и Франко подняли мятеж в Испании, но он обратил и то и другое себе на пользу. Видимая необходимость противодействовать троцкизму в Испании очень удачно дала Сталину яркое оправдание расправы с «врагами» и в СССР. Он превратил испанскую проблему в дубинку для своей страны. Троцкий занимал огромное место и в голове у Сталина, и в сознании всего Советского Союза, а также, в некоторой степени, и Испании — будучи и злейшим врагом, и удобным инструментом. Но дело было и в намерении Сталина разгромить свое ближайшее окружение, вместе с тем как его инстинктивное стремление запугивать и унижать принимало все более свирепые формы.

Глава 7. Враги истребляют врагов

— Думаю, думаю… И ничего не могу понять. Что происходит? — повторял, бывало, Кольцов, шагая взад и вперед по кабинету… — Ведь это же люди, которых мы знали годами, с которыми мы жили рядом!.. Я чувствую, что схожу с ума. Ведь я…