Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

расстреляно или посажено в тюрьму не менее 503, а по некоторым сведениям — и более 600 человек. Из 186 командиров дивизий жертвами репрессий стали 154 человека, из девяти адмиралов — 8, из 15 генералов армии — 13, из пяти маршалов — три. Какая великая держава когда-либо отправила на казнь 90 % своих высших военачальников? И какой режим, сделав это, мог рассчитывать уцелеть? Погром такого масштаба, который бы не сопровождался крахом режима, мог случиться только в рамках однопартийного ленинского режима и в конечном счете заговорщического мировоззрения и логики коммунизма, этой манихейской вселенной с двумя лагерями и вездесущими врагами. Возможности для такого поразительного кровопролития создало сочетание коммунистического образа мысли и политической практики с дьявольским умом Сталина и его политическими навыками.

Свои и чужие

Расправа Сталина с высшими чинами армии и НКВД отнимала у него массу времени и сил, но в прочих отношениях не представляла особых затруднений. Он даже мог шутить на эту тему, словно похваляясь своей властью, пересказывая такие сюжеты, как анекдот о профессоре, который привел в замешательство невежественного чекиста, не знавшего, кто написал «Евгения Онегина». Чекист арестовал профессора, а затем хвастался: «Он у меня признался! Он и есть автор!»[2393] В течение недели, начиная с 10 февраля 1937 года, вся страна отмечала столетие со дня смерти Пушкина. Пропаганда превратила поэта из аристократа-крепостника, прижившего от одной из своих крепостных ребенка, а других продававшего в армию, в радикального демократа, народного певца. «Правда» (10.02) объявила, что Пушкин — «целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе». Всего в том или ином виде было издано 13,4 миллиона экземпляров произведений Пушкина — как утверждалось, он был автором каждой пятой книги в советских библиотеках[2394]. Еще до конца года получила распространение горькая шутка, что если бы Пушкин жил не в XIX, а в XX веке, то он все равно бы умер в 37 году.

В том же феврале 1937 года верхушка китайского Гоминьдана выступила против политики единого фронта, на которую дал согласие Чан Кайши, и предложила примириться с японцами и продолжить борьбу с коммунистами, но Чан Кайши пресек эти поползновения, тем самым подтвердив, какое значение имел отказ Сталина дать добро на его казнь после того, как он был взят в заложники. Китайские коммунисты, в избытке имея иностранную валюту, поступавшую к ним и из Нанкина, и из Москвы, закупили парк американских грузовиков, сделавший их намного более мобильными, и не выражали большого желания возобновить союз с генералиссимусом[2395]. Партийное руководство пыталось бороться с этими настроениями, обратившись к рядовым коммунистам с конфиденциальным коммюнике, в котором обещало, что единый фронт против японцев позволит коммунистам в тысячу раз увеличить свое влияние. Экземпляр коммюнике был отправлен Чан Кайши[2396]. Это был акт измены, не сфабрикованный в НКВД.

Китай не получил в глазах советской общественности такого же ключевого места, какое занимала Испания. Смелое использование советской военной мощи на Пиренейском полуострове во имя международной рабочей солидарности, на которое решился Сталин, задевало людей за живое. «В то время для нас существовала только Испания, бои с фашистами, — вспоминал Алексей Аджубей (будущий зять Хрущева), который в 1937 году был школьником. — В моду вошли шапочки-испанки — синие с красным кантом пилотки, а также большие береты, которые мы лихо сдвигали набок»[2397]. Осведомители НКВД докладывали о случаях выражения недовольства («Наши дети не видят шоколада и масла, а испанским рабочим мы их посылаем»), но в целом солидарность с Испанией была искренней[2398]. Впрочем, советские советники в самой Испании как будто бы не понимали или не желали признавать, что франкистов поддерживают широкие слои католического и консервативного испанского населения. Напротив, заместитель начальника советской военной разведки в Испании противопоставлял «подавляющее большинство испанского народа» («трудящиеся массы») «немецким и итальянским интервентам и военно-фашистской клике Франко».

Советская классовая подозрительность распространялась и на испанских военных, сражавшихся за республику. В той же разведсводке отмечалось, что «политически ненадежные офицеры и генералы и по сей момент оказывают сильное влияние на чиновников военного министерства, на Генеральный штаб и на штабы фронтов. Они тормозят и саботируют меры по организации и более рациональному использованию вооруженных сил республики»[2399]. Эти классово-политические подозрения дополнялись низким мнением советских представителей об испанской компетентности[2400]. «Положение в испанской армии было настолько скверным, что от наших советников требовалось решать и организационные, и оперативно-боевые задачи», — вспоминал Кирилл Мерецков, самый высокопоставленный советский военный представитель в Испании[2401]. Понятно, что советские советники почти не знали испанской истории и испанского языка, не разбирались в менталитете испанцев. Николай Кузнецов, главный военно-морской советник, всю первую неделю пребывания в Испании в одиночку бродил по Мадриду, пытаясь нахвататься испанских слов и в то же время оценивая военное положение республики. Нередко не имелось переводчиков, а те, что имелись, были ужасными. Московские функционеры на первых порах отказывались от услуг русских эмигрантов-«белогвардейцев», желавших помочь делу республики. Даже после того, как Москва уступила, на десятерых советских представителей приходилось не более одного переводчика[2402].

Невежество было лишь одной из сторон проблемы. Антонов-Овсеенко едва не спровоцировал отставку испанского министра финансов Негрина, обвинившего советского представителя в Барселоне в том, что он «больший каталонец, чем сами каталонцы»[2403]. Про многих советских советников говорили, что они подражают феодальным баронам, содержа особняки, погреба с испанским вином и любовниц[2404]. Посол Розенберг вел себя очень надменно, появляясь повсюду с эскортом из полудюжины охранников. «Если он заходил в писсуар на Кватро-Каминос, — отмечал Луис Фишер, сопровождавший его американский журналист, — они становились вокруг его жестяных стен и ждали»[2405]. Розенберг вместе со своей многолюдной свитой являлся к Ларго Кабальеро и, подобно проконсулу, давал ему четкие указания («Было бы целесообразно отправить в отставку такого-то»)[2406]. Политбюро методом телефонного опроса одобрило директиву о том, чтобы Розенберг не навязывал испанскому правительству тех или иных решений («Посол — не комиссар, а максимум — советник»), но было поздно[2407]. «Подите вон! Вон! — в конце концов заорал Ларго Кабальеро на Розенберга во время заседания в январе 1937 года — достаточно громко для того, чтобы его услышали снаружи. — Вы должны знать, сеньор посол, что, даже если испанцы бедны и нуждаются в зарубежной помощи, все же мы достаточно горды и не потерпим того, чтобы иностранный посол пытался навязать свою волю главе испанского правительства»