Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Сванидзе, невестка первой жены Сталина, Като, в своем дневнике нелестно отзывалась о родственниках второй жены Сталина, Нади, называя их «слабоумными» и «идиотами», и о «ленивом» сыне Сталина Василии и утверждала, что «нормальными» из числа присутствующих были только она, ее муж (Алеша Сванидзе), Надина невестка Женя и «все искупающая для И.[осифа] Светочка». Кроме того, Сванидзе отмечала, что старший сын Сталина Яков (родившийся в браке с Като), пришел со своей новой женой Юлией (Юдифью) Мельцер (г. р. 1911). «Она хорошенькая, старше Яши — он у нее — 5-й муж, не считая иных прочих… неумная, малокультурная, поймала Яшу, конечно, умышленно все подстроив… Жаль И.[осифа]»[2455]. (На самом деле старший сын Сталина был ее третьим мужем[2456].) К этому времени Яков учился в Московской артиллерийской академии, но ему так и не удалось расположить к себе отца. Как бы то ни было, два сына, вызывавшие у Сталина разочарование, и две покойные жены не были главными причинами его отчуждения от семьи, несмотря на его любовь к Светлане. Его неприязнь к таким назойливым родственникам, как Мария Сванидзе, только возрастала. Так или иначе, он с головой ушел в истребление «врагов и шпионов с партбилетом в кармане»[2457].

«Поистине исторический пленум!»

Пленум тем временем продолжался; еще раз обрушившись на вредительство в промышленности, Ежов 2 марта снова поднялся на трибуну. Всего он выступил на пленуме пять раз (Молотов — три раза). На этот раз Ежов неожиданно взялся за Ягоду, обвинив его в том, что тот укрывал у себя в НКВД шпионов и изменников, на что Ягода ответил криками отрицания («Неправда!»). Однако в ходе дискуссии, продолжавшейся в течение этого и следующего дня, с обвинениями в адрес Ягоды выступил ряд сотрудников НКВД, включая его давнего врага Евдокимова. Тот три раза получал слово и услужливо указал на связи Ягоды с правыми уклонистами Бухариным и Рыковым. Именно такие показания были выбиты из Георгия Молчанова, до недавнего времени возглавлявшего секретно-политический отдел НКВД и арестованного в Минске (куда его перевели с понижением). «Я думаю, — гремел Евдокимов, — что дело не кончится одним Молчановым». «Что вы, с ума сошли?», — спросил Ягода, на что Евдокимов ответил: «Надо привлечь Ягоду к ответственности»[2458]. Один из участников пленума спросил, почему Ягода еще не арестован. «(Шум в зале.)»[2459] Все это можно было бы услышать на скотобойне, если бы свиньи, коровы и овцы могли говорить.

Сталин, множество раз подававший реплики с места, наконец выступил с трибуны 3 марта. «…чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обреченных», — заявил он, повторяя свою давнюю теорию[2460]. Он отчитал партийных и государственных функционеров — таких же, как тех, кто сидел здесь, в Свердловском зале, — за «политическую слепоту» на этот счет. «…некоторые наши руководящие товарищи, как в центре, так и на местах, не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, — заявил он, — но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты». Для тех, кто не был согласен с этим, Сталин насмешливо добавлял: «Капиталистическое окружение? Да это же чепуха! Какое значение может иметь какое-то капиталистическое окружение, если мы выполняем и перевыполняем наши хозяйственные планы? Новые формы вредительства, борьба с троцкизмом? Все это пустяки! Какое значение могут иметь все эти мелочи, когда мы выполняем и перевыполняем наши хозяйственные планы?…партия у нас неплохая, ЦК партии тоже неплохой, какого рожна еще нам нужно? Странные люди сидят там, в Москве, в ЦК партии: выдумывают какие-то вопросы, толкуют о каком-то вредительстве, сами не спят, другим спать не дают»[2461].

Предаваясь сарказму, Сталин невольно подтвердил, кто же на самом деле стоит за массовыми арестами и казнями: он сам.

На следующий день Мехлис в «Правде» послушно обрушился на доселе обязательное подхалимство, высмеяв соответствующие ритуалы как «лизатотерапию» и осудив «вождизм» некоторых местных партийных боссов[2462]. На пути к осуществлению обширных замыслов сталинского режима стояли противоречия между целями, корысть, недовыполнение планов, скверная бухгалтерия, доклады о мнимых успехах, массовое расхищение государственных средств, а также объявление слабейших функционеров козлами отпущения. Эта «система» представляла собой неуклюжую амальгаму конкурирующих кланов и невыполнимых правил, обширных родственных сетей и бюрократической волокиты, на что накладывался целый букет мощных мифов (включая миф о самой системе). Сталин вновь поднялся на трибуну (5 марта) ради грозного подведения итогов. «…люди иногда подбираются не по политическому и деловому принципу, а с точки зрения личного знакомства, личной преданности, приятельских отношений, — предупредил он, ссылаясь на пример Левона Мирзаяна, который якобы привез в Казахстан тридцать своих бывших подчиненных из Азербайджана и с Урала. — Что значит таскать за собой целую группу приятелей?.. Это значит, что ты получил некоторую независимость от местных организаций и, если хотите, некоторую независимость от ЦК».

Сталин знал, о чем говорит: именно таким образом, сколотив личный клан, он выстроил свою личную диктатуру в рамках большевистской диктатуры и добился для себя независимости. Но речь шла не о нем. «У нас некоторые товарищи думают, что если он нарком, то он все знает, — добавил он, — думают, что чин сам по себе дает очень большое, почти исчерпывающее знание, или думают: если я член ЦК, стало быть, не случайно я член ЦК, стало быть, я все знаю. Неверно это». Он не пощадил даже Орджоникидзе, назвав покойного наркома тяжелой промышленности «одним из первых, из лучших членов Политбюро», но обвинив его в том, что тот напрасно тратил время и силы, защищая врагов[2463]. «Поистине исторический пленум!» — записывал в дневнике Димитров[2464].

Самоуничтожение

Ключевой вопрос — каким именно должен быть размах арестов в верхах — остался без ответа. Сталин в своем заключительном выступлении на пленуме оценивал численность троцкистов и зиновьевцев, а также правых уклонистов, в 30 тысяч человек, из которых, по его словам, 12 тысяч уже были арестованы. Однако, разумеется, некоторые функционеры были арестованы не за свое оппозиционное прошлое, а за недостаток бдительности в отношении оппозиции. А те, кто давал «показания», называли все новые и новые имена. Во