Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

деле большевиком, в его действительном понимании, я никогда не был». Сталин подчеркнул наряду с прочими и это место[2481]. (В тот же день, что и протокол допроса Ягоды, Сталину доставили протокол допроса Авеля Енукидзе.) Можно было подумать, что бесконечные часы допросов, как и объемистые письменные и подписанные протоколы, предназначались для него.

За арестом Ягоды последовали другие невероятные аресты: за решеткой оказались начальник Особого отдела НКВД Марк Гай, отвечавший за надзор над армией, и Паукер, глава сталинской охраны[2482]. Они и многие другие были «разоблачены» как фашистские шпионы, планировавшие убийство вождей страны. Паукер мог бы отозвать кремлевскую охрану и тем самым сделать Сталина беззащитным. Более того, даже это было бы излишним: Паукер лично брил Сталина и мог бы перерезать ему горло. Но когда Ягоду выгнали из НКВД, именно Паукер лишил его доступа на дачу Сталина в Сочи — а теперь, всего несколько месяцев спустя, выяснилось, что все это время они были соучастниками заговора против Сталина! Ежов зашел еще дальше, заявив руководителям НКВД, что «[Захар] Волович, помощник Паукера, специально назначил одного инженера, немецкого шпиона, заведующим тайной правительственной телефонной станцией. Таким образом, врагу стало известно, какие переговоры вели между собой Сталин и Молотов»[2483].

Эти фальшивки и избиение людей до полусмерти с целью добиться от них заранее сочиненных показаний о террористических «заговорах» уязвляли профессиональную гордость некоторых чекистов. Однако проблема для них состояла не в этом или не только в этом, а еще и в том, что все они работали под началом Ягоды. Почему же они раньше молчали? Потому что были его тайными сообщниками? Оперработники, уцелевшие, когда уволили Ягоду, сейчас проявляли еще большую «бдительность»: иными словами, они пытались избежать собственного ареста, увеличивая масштабы резни. Еще в феврале 1937 года Яков Агранов — первый заместитель главы НКВД, вместо арестованного Молчанова назначенный руководить Главным управлением государственной безопасности, — потребовал от местных управлений НКВД прислать списки оперработников и других своих кадров, которые ранее были троцкистами, зиновьевцами и правыми уклонистами[2484]. Однако весной 1937 года Агранов был переведен с понижением в Саратовскую область. Там он продолжал направо и налево выбивать «показания», в том числе и у своего непосредственного местного предшественника, Романа Пиллара фон Пильхау, у которого он вырвал признание в попытке организовать убийство Ежова, тем самым добившись цели, которую мог поставить перед собой такой человек, как Агранов, стремившийся снискать расположение нового начальника. Однако под пыткой давали «показания» столько «ягодовцев», что доносы на Агранова лились рекой, и вскоре он тоже был арестован[2485].

НКВД выдержал все это и даже не взбунтовался. Та легкость, с какой был уничтожен Ягода, доказывала, что власти Сталина ровным счетом ничто не угрожало. Тайная полиция, даже подвергшись такому разгрому, осталась абсолютным инструментом его воли, свидетельствуя как о пределах возможностей страшного, но презираемого Ягоды, так и о силе Сталина как верховного повелителя.

Ловкие маневры

2 марта, на утренней сессии февральско-мартовского пленума 1937 года, слово получил Ворошилов. Ежов и Молотов уже выступили со своими докладами о вездесущих врагах. Сталин думал о том, чтобы назначить отдельного докладчика по армии, но не стал этого делать (как выразился Молотов, «мы имели в виду важность дела», то есть осознавали возможные последствия). Вместо этого Ворошилов выступил во время дискуссии по докладу Кагановича, посвященному вредительству на железных дорогах[2486]. Нарком обороны был одним из двух важнейших сталинских подручных[2487]. Он был намного ближе к Сталину, чем кто-либо еще из военных и сотрудников госбезопасности: они со Сталиным познакомились еще в 1906 году и вместе сражались на фронтах Гражданской войны. Однако позиция Ворошилова во главе гигантских советских Вооруженных сил едва ли была предопределенной. Ворошилов умолял Сталина об отставке еще в ноябре 1921 года, после бушевавших во время Гражданской войны баталий по вопросу об облике вооруженных сил. «В Москве я тебе уже говорил о моем намерении переменить свое „амплуа“, а сейчас я это решил твердо. Работа в Военведе мне уже опостылела, да и не в ней теперь центр тяжести, — писал 30-летний Ворошилов. — Полагаю, что буду полезней на гражданском поприще. От тебя ожидаю одобрения и дружеской поддержки перед ЦК о моем откомандировании. Хочется поработать в Донбассе, куда и прошу ЦК меня направить. Работу возьму какую угодно и надеюсь снова встряхнуться, а то я здесь начал хиреть (духовно). Нужно и меня пожалеть. Крепко обнимаю. Твой Ворошилов»[2488]. Но вместо этого Сталин через четыре года назначил Ворошилова наркомом обороны.

По состоянию на 21 июня 1935 года арест любого офицера уровня взвода и выше требовал санкции наркома обороны, что ставило Ворошилова в самый центр развязанного Сталиным террора.

Сталин ценил собачью преданность Ворошилова и его добродушную общительность. Ворошилову, ценителю оперы, понравилось позировать для портретов маслом, и он высиживал долгие часы в студии Александра Герасимова. Ходили слухи о том, что Ворошилов купил за счет государства еще одну виллу (уже третью), специально для некоей балерины, несмотря на то что сам упрекал своих подчиненных, делавших то же самое[2489]. Этот бывший металлист и его жена Голда Горбман, крещеная еврейка, ставшая называться Екатериной Ворошиловой, превратили свою квартиру в Большом Кремлевском дворце в эпицентр светской жизни режима[2490]. Ворошилов был человеком вспыльчивым и сентиментальным, лившим слезы даже чаще, чем Франко, но, в отличие от испанского генерала, он так никогда и не получил серьезной военной подготовки. Он не служил в царской армии, несмотря на свой призывной возраст. В отличие от талантливых Тухачевского, Якира и Уборевича, Ворошилова не посылали учиться в Германию (хотя он ездил туда и встречался с германской военной верхушкой). Ему было свойственно наказывать командиров так, словно их ошибки его удивляли, и редко хвалить их, в то же время отмечая их достижения и награды личными письмами. При этом Ворошилов не выносил болтовни о своей некомпетентности в военных делах.

Иван Кутяков, член партии с 1917 года, командовавший знаменитой дивизией Чапаева после того, как тот был убит в 1919 году, в 1937 году записывал в своем дневнике, что «пока „железный“ будет стоять во главе, до тех пор будет бестолковщина, подхалимство и все тупое будет в почете, все умное будет унижаться»[2491]. Кутяков находился слишком далеко от центра власти, чтобы понять, что Ворошилов был хитрым политиком, овладевшим определенным мастерством по части бюрократических процедур, благодаря которым ему нередко удавалось обуздать волков из Особого отдела НКВД, отделываясь