Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

и единого руководства при наличии трех правительств в трех столицах: эвакуированного из Мадрида — в Валенсии, баскского — в Бильбао и Каталонского женералитата — в Барселоне. Анархисты, базировавшиеся в Барселоне, сделали ставку на победу в войне посредством революции низов, однако в тех регионах, где она была осуществлена, силы мятежников-националистов безо всякого труда прорывали фронт[2513]. Даже если бы лагерь националистов распался, едва ли победившие левые избежали бы гражданской войны, которая тлела и порой вспыхивала в их рядах на протяжении почти всего их противостояния с Франко[2514].

Испанские левые сами были необратимо расколоты. Помимо обычных разногласий по разным вопросам между вождями анархистского движения и многими рядовыми анархистами, а также фракций в рядах коммунистов, называвших друг друга врагами, коммунисты и ПОУМ, равно как и коммунисты и анархисты, стремились уничтожить друг друга. Не менее непреодолимая пропасть разделяла коммунистов и социалистов, которые были готовы поубивать друг друга (и не только в Испании). Этот и другие расколы помогают объяснить, почему Испанская Республика проиграла войну, несмотря на то что в ее руках находились стратегически важный центр страны, побережье и много портов. Эта глубокая взаимная враждебность зародилась отнюдь не с подачи Сталина. Он вносил в нее свой вклад, но в то же время старался положить ей конец, не желая потворствовать призывам к коммунистическому перевороту и выступая за сохранение Народного фронта во главе с премьер-министром из социалистов[2515]. Однако коммунизм в конечном счете не терпел никаких компромиссов. Иными словами, социалисты могли отказаться от антикапитализма и стать «мелиористами» (или перераспределителями) в рамках парламентской рыночной системы; коммунисты же никогда не могли пойти на это и остаться коммунистами. По этой причине, несмотря на весь вдохновенный пафос антифашистского крестового похода, левый Народный фронт был обречен.

Что касается применявшихся Франко военных приемов (его восстание под флагом борьбы с повстанцами) и его жестокого, но достаточно умелого авторитарного правления, Сталину не было до этого особого дела. Деспот видел в себе не очередного каудильо, а идейного вождя. В практическом плане существовавшие в Испании сильные группировки интересов и стоявшая перед Франко необходимость не только манипулировать ими, но и уживаться с ними, резко контрастировали с политическим пейзажем, сложившимся при советском деспоте, который покончил даже с квазинезависимостью своего ближайшего окружения[2516]. Поэтому ему было нечему научиться у Франко, помимо того что путчисты из военных при внешнем содействии фашистов могут попытаться захватить всю страну: этот сценарий Сталин пускал в ход, чтобы оправдать собственные свирепые карательные меры против воображаемых мятежников.

Германская уклончивость

Одиннадцатого февраля 1937 года в Москве на заседании немецкой комиссии секретариата Коминтерна немецкий коммунист Вильгельм Пик вступил в спор с советником Сталина, венгерским коммунистом Евгением Варгой. Пик утверждал, что «германская буржуазия не решается вести войну, но имеет большие сомнения относительно провокаций Гитлера, которые нужны ему для повышения престижа». Варга возражал: «Ты думаешь, германская буржуазия не хочет войны?» Пик: «Нет, сейчас нет… У нас есть данные, что генералитет рейхсвера против провокационной политики, проводимой Гитлером». Варга: «Таким образом это означает, что нынешний фашистский режим в Германии — это не режим крупной буржуазии, финансовой олигархии, а режим Гитлера?» Пик ответил, что финансовый капитал «увидел, что с помощью веймарской демократии он больше не может господствовать над массами. Но это не означает, что фашизм всего лишь орудие. Он сила сам по себе; оценивать его нужно как самостоятельную силу». По словам Пика, он не отрицал силы «финансового капитала», но утверждал, что война станет для него полной катастрофой, а следовательно, режим Гитлера не следует сводить к финансовому капиталу. Но Варга с ним не соглашался[2517].

Тем временем в Берлине из попыток Канделаки дать старт переговорам о двустороннем политическом сближении так ничего и не вышло, и Сталин через Литвинова попытался выйти на германское Министерство иностранных дел. Немцев смущало советское требование абсолютной конфиденциальности; Литвинов, которому была ненавистна мысль о переговорах с нацистской Германией, почуял неладное, заподозрив, что Германия из-за своих экономических затруднений хочет симулировать переговоры с Москвой, чтобы пробудить у Лондона и Парижа интерес к экономическим переговорам. Однако немецкий министр иностранных дел Нейрат сообщал Шахту об аналогичных подозрениях: «Вчера во время личного доклада фюреру я говорил ему о ваших беседах с Канделаки и особенно о заявлении, сделанном вам от имени Сталина и Молотова… Я согласен с фюрером, что в настоящее время они (переговоры с русскими) не приведут ни к какому результату и, скорее всего, будут ими использованы для достижения желаемой цели тесного военного союза с Францией и при возможности дальнейшего сближения с Англией». Он добавлял, что любые советские обещания обуздать коминтерновскую пропаганду не будут ничего стоить, как продемонстрировали предыдущие советские обещания, данные Англии. Единственное, что заставило бы фюрера передумать, было бы установление в Москве военной диктатуры вместо большевистского режима. «Хайль Гитлер! Ваш Нейрат»[2518].

Канделаки по собственной инициативе обратился к Герберту Герингу, промышленному советнику, офицеру СС и кузену знаменитого начальника люфтваффе, и тот, выразив удовлетворение готовностью Москвы вступить в прямые переговоры, обещал уведомить своего кузена, как будто бы та же самая информация, переданная несколькими неделями ранее по официальным каналам, не дошла до Германа Геринга. Но эти переговоры тоже окончились ничем. «Шахт успел только шепнуть мне (буквально шепнуть), что не видит сейчас никакой перспективы для изменения наших отношений, — писал Суриц Литвинову. — Молодой Геринг также ни словом не заикнулся о наших делах»[2519]. 19 марта 1937 года Сталин отправил в Берлин шифрованную телеграмму, в которой спрашивал Канделаки, согласен ли он стать послом в Германии вместо Сурица, которого переводили в Париж (американский посол в Берлине называл его «самой светлой головой среди здешних дипломатов»)[2520]. Однако 2 апреля советские власти объявили, что Канделаки отозван из Берлина и назначен заместителем наркома торговли[2521].

Первого апреля 1937 года было объявлено о выполнении второго пятилетнего плана — всего за четыре года и три месяца, подобно первому. (Десять дней спустя был официально принят третий пятилетний план.) 5 апреля Суриц отправился из Берлина для консультаций в Москву; 7 апреля он был официально переведен в Париж, однако вернулся в Германию, чтобы дождаться преемника. 16 апреля он писал Литвинову из Берлина: «Все без исключения члены дипкорпуса упорно останавливаются на вопросе о возможности изменения советско-германских отношений. Слухи о возможности сближения между СССР и Германией широко распространились в берлинских дипломатических кругах, несмотря на соответствующие опровержения. Некоторые предполагают даже,