Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

— при необходимости даже силой». 10 марта 1937 года Ворошилов передал доклад Кривошеина Сталину[2547]. Однако 14 марта Сталин в своем «Уголке» встретился с Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем, Димитровым, Андре Марти и Тольятти и снова выразил поддержку социалисту и профсоюзному активисту Ларго Кабальеро как премьер-министру. Впрочем, деспот согласился с тем, что Ларго Кабальеро было бы лучше отказаться от портфеля военного министра[2548]. 15 марта Ворошилов написал Берзину и Гайкису, что с целью преодоления трений между испанскими социалистами и коммунистами Москва не возражает против их объединения в Социалистическую рабочую партию. На следующий день Ворошилов потребовал от Берзина и Штерна проследить, чтобы журналист «Правды» Кольцов не высмеивал Муссолини, чтобы не спровоцировать более активного участия Италии в войне[2549]. В свою очередь, Димитров просил Сталина еще раз принять его до того, как Марти 16 марта отправится из Москвы в Испанию, и в тот день Сталин принимал у себя на «Ближней даче» главу Коминтерна, Тольятти, Марти, а также своих подручных «до 2.30 утра». Сталин подшучивал над Димитровым, выводя его из себя. Деспот так и не дал согласия на коммунистическую революцию в Испании[2550].

Коммунистический переворот становился совершенно реальным. К весне 1937 года в рядах Испанской коммунистической партии — которая долгое время была одной из самых малочисленных в Европе — состояло 250 тысяч человек, а в дальнейшем число ее членов достигло едва ли не 400 тысяч[2551]. (Численность Французской коммунистической партии в 1937 году достигла пика в 330 тысяч человек; в Британской коммунистической партии состояло менее 20 тысяч человек.) Более того, испанские коммунисты были боевой силой: коммунистами были до 130 тысяч из 360 тысяч бойцов Народной армии республики[2552]. Численность всей ПОУМ, возможно, достигала 60 тысяч человек, анархистских группировок — 100 тысяч человек, Социалистической партии — 160 тысяч человек. Благодаря гражданской войне коммунисты главенствовали в Испанской Республике. Собственно говоря, Ларго Кабальеро, человек пусть тщеславный, но отважный, сожалел об этом постоянно возраставшем влиянии испанских коммунистов и Москвы и зимой — весной 1937 года задумывался о различных вариантах прекращения войны при посредстве испанского посла в Париже. Предполагалось, что Франция взамен получит ту часть Марокко, которая ей не принадлежала, Германия — рудники и прочие экономические концессии, Италия — военно-морскую базу на Менорке, а Советы будут изгнаны из страны[2553]. Сталин, скорее всего, знал об этих предложениях. Он сказал Димитрову: «Если будет принято решение о том, что иностранные силы должны покинуть Испанию, то интербригады следует распустить»[2554].

Сталин, внимательно читавший поступавшие к нему донесения, писал Ворошилову (13.04.1937), что Берзин, находившийся в Испании, «ошибается в оценке неудавшегося наступления синих [республиканцев] в районе Каса де Кампо [к западу от Мадрида]. Причина неудачи прежде всего в том, что, когда синие наступали на Каса де Кампо, войска синих на Хараме [к востоку от Мадрида] молчали, не предприняли даже демонстративных действий и дали возможность белым [франкистам] перебросить резерв из Харамы против синих в район Каса де Кампо. Войска синих сплошь и рядом допускают аналогичные тактические ошибки»[2555]. Даже если Сталин был неправ, в своем анализе обстановки на фронте он не прибегал к заявлениям об измене и заговорах.

Франко был вынужден на какое-то время отказаться от попыток взять Мадрид, однако на севере Испании были сконцентрированы силы под командованием Молы для наступления на Страну басков. 26 апреля 1937 года немецкий легион «Кондор» при содействии итальянских ВВС по заявке националистов совершил налет на Гернику, древнюю столицу басков, с целью посеять ужас в республиканском тылу. Налет состоялся в понедельник, который был рыночным днем. Помимо того что мирные жители числом от пяти до семи тысяч (включая беженцев) попали под ковровую бомбардировку, при попытке спастись бегством самолеты Heinkel Hе-51 расстреливали их из пулеметов… Погибли сотни людей. Джордж Стир, британский журналист, оказавшийся поблизости, своим репортажем, напечатанным в Times за 28 апреля 1937 года и перепечатанным во Франции, возбудил всеобщее возмущение этим кровопролитием, вину за которое несли немцы. Националисты, мутя воду, распространяли подхваченную британскими друзьями Франко ложь о том, что баски сами взорвали свою символическую столицу с целью дискредитировать силы националистов[2556].

В том же апреле 1937 года НКВД перехватил и сфотографировал послание японского военного атташе в Варшаве Генеральному штабу в Токио. Во внешней разведке НКВД не нашлось людей, знающих японский, и им пришлось обратиться за содействием к сидевшему в Лефортовской тюрьме Р. Н. Киму, сотруднику советской контрразведки по Японии, который был арестован как иностранный шпион. Документ был написан от руки помощником японского атташе — его почерк был хорошо знаком Киму, — и в нем сообщалось, что «удалось установить связь с тайным посланцем маршала Тухачевского». Это секретное послание было отправлено в Токио не шифрованной телеграммой, а с дипломатической почтой, которая шла из Польши в Японию через Советский Союз. Судя по всему, японская разведка рассчитывала на то, что этот «секретный» документ будет перехвачен[2557].

Майские дни

В праздничный день 1 мая 1937 года в оплоте советской власти состоялось замысловатое шоу с военным парадом. «Мимо нас шли пехота, кавалерия, танки, а над головой с ревом проносились истребители и бомбардировщики, — отмечал один иностранный наблюдатель. — Время от времени он [Сталин] поднимал руку с раскрытой ладонью в малозаметном жесте, означавшем одновременно и дружеский взмах рукой, и благословение, и салют»[2558]. Тем не менее режим предпринял беспрецедентные даже по сталинским стандартам меры предосторожности, разместив на Красной площади войска НКВД и агентов в штатском — словно ожидался путч. Он и состоялся: сталинский путч. Сразу после парада, на квартире у Ворошилова, где, как всегда, царила компанейская атмосфера, деспот предупредил присутствовавших там многочисленных военачальников, что среди них скрываются неразоблаченные враги[2559].

Тем временем в Каталонии ситуация накалялась, поскольку цены на продовольствие с момента начала гражданской войны почти удвоились, выпуск продукции на многих предприятиях резко сократился, а соперничающие политические группировки сводили друг с другом счеты. Находившиеся у власти социалисты, не говоря уже о коммунистах, уже давно намеревались разделаться с анархистами, как и с ПОУМ, а заодно покончить с каталонской региональной автономией. 2 мая, когда гражданский президент Испанской Республики позвонил гражданскому президенту Каталонского женералитата, телефонист на главной телефонной станции, подчинявшейся анархистам, заявил, что линия требуется для более важных разговоров. На следующий день телефонную станцию захватила полиция. Рабочие Барселоны остановили станки, на улицах появились баррикады, и в течение нескольких часов все