Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

от требований дать санкцию на арест кого-либо из командиров резолюциями вроде «Не обязательно всякого дурака арестовывать, можно и просто выгнать из РККА»[2492]. Однако Кутяков все же понимал, что в руках наркома находилась судьба не только высшего командования, смотревшего на Ворошилова свысока, но и всей Красной армии.

На пленуме ЦК Ворошилов снова продемонстрировал свое мастерство оратора, способного угодить слушателям. «Лазарь Моисеевич [Каганович], перед тем как мне сюда идти, сказал мне: „Посмотрим, как ты будешь себя критиковать, это очень интересно“ (общий смех)», после чего провел четкое различие между своей сферой ответственности и железными дорогами. «…в Рабоче-крестьянской Красной армии к настоящему моменту, к счастью или к несчастью, а я думаю, что к великому счастью, пока что вскрыто не особенно много врагов народа», — заявил он. Ворошилов не отрицал их наличия, но уделял основное внимание прошлому, особенно началу 1920-х годов, когда Троцкий якобы безуспешно пытался настроить армию против партии, и тому, как «мы без шума, это и не нужно было, выбросили большое количество негодного элемента, в том числе и троцкистско-зиновьевского охвостья, в том числе и всякой подозрительной сволочи». «Конкретно, — указывал он, — мы вычистили за эти 12–13 лет… около 47 тысяч человек», причем почти половину из них (22 тысячи), включая пять тысяч «оппозиционеров», только за 1934–1936 годы. Около 10 тысяч из числа уволенных были арестованы, но высших командиров среди них почти не было. В то же время были подготовлены десятки тысяч новых офицеров, выпускники двенадцати военных академий, а также военные инженеры, врачи и политработники. «Нам страна дает самых лучших людей», — резюмировал Ворошилов, и они представляют собой «боеспособную, верную партии и государству вооруженную силу». Кроме того, он напомнил всем об исключительном значении армии («весь мир против нас»)[2493].

Ворошилов оказался на высоте. Его заявление о том, что в его ведомстве нет большого числа иностранных агентов и вредителей, в точности повторяло то, что говорил о тяжелой промышленности его близкий друг Орджоникидзе перед тем, как покончить с собой. Подобно Орджоникидзе (и прочим), Ворошилов полностью разделял мировоззрение Сталина, но не обладал его параноидальными склонностями или железной решимостью уничтожать преданных ему людей ради каких-то гипотетически более важных политических целей. Кроме того, несмотря на откровенную неспособность Орджоникидзе защитить тяжелую промышленность, Ворошилов еще не расстался с заблуждением, что он способен отвести карающий меч от Красной армии. Но он подвергался сильнейшему нажиму. Молотов предупредил его: «Если вы думаете, что у вас это дело благополучно, глубоко заблуждаетесь»[2494]. Кроме того, на его выступлении присутствовал ряд военных (как ни странно, Тухачевский отсутствовал — по слухам, он отдыхал в Сочи), и некоторые из них ополчились на врагов, стремясь спасти собственную шкуру[2495]. Также Ворошилов был вынужден созвать совещание командиров для обсуждения «уроков» пленума. Он осмелился сказать им, что «главный наш враг там, на Западе», имея в виду «капиталистов, империалистов», — а не в зале, где проходило совещание. Но если Ворошилов не торопился нападать на собственный офицерский корпус, то это поспешили сделать другие[2496].

Только что вернувшийся из Испании Григорий Кулик, кавалерийский офицер из крестьян, завидовавший дворянину Тухачевскому и ему подобным, в письме Ворошилову от 29 апреля 1937 года потребовал искоренения всех врагов в Вооруженных силах, поскольку «как большевик, я не хочу, чтобы дорогая кровь наших людей была пролита в будущей войне в излишке по вине карьеристов, скрытых предателей и бесталанных полководцев». Кулик нарисовал собственный портрет, хотя и непреднамеренно. Однако из-за оголтелых амбиций Кулика нажим на Ворошилова усилился. (Вскоре после этого Кулика в первый раз приняли в «Уголке»; Сталин назначил его начальником Главного артиллерийского управления[2497].) Кроме того, сильнейший нажим проявлялся и в том, что в анкеты, требовавшиеся в кадровом отделе Красной армии, был (в 1936 году) добавлен еще один вопрос — «с кем приходилось работать?». До января 1925 года во главе армии стоял Троцкий — и кому не «приходилось работать» с ним? Почти ни один из отвечавших на этот вопрос не был близок с ним в личном плане, но всем им приписали эту фатальную связь. Даже на тех, кому повезло поступить на службу уже после отставки Троцкого, можно было найти криминал посредством автобиографий, которые они были обязаны писать собственноручно: кто-нибудь из тех, кого они знали, внезапно мог быть арестован, и тогда их могли привлечь к ответственности за связь с «врагом» и за недонесение, что являлось тяжким преступлением[2498].

Что самое главное, Ворошилов не имел никакой власти над Ежовым, который лез из кожи, чтобы добиться одобрения от Сталина. В своем «Уголке» деспот давал Ежову указания относительно состава «теневого правительства», собиравшегося взять власть в результате заговора: Ягода — глава Совнаркома, Тухачевский — нарком обороны, Бухарин — генеральный секретарь партии. (Можно только догадываться о том, о чем думали те, кто присутствовал на официальных дискуссиях по этому вопросу.) В их дворцовом перевороте в интересах иностранных держав якобы должен был участвовать Паукер, а также бывший кремлевский комендант Рудольф Петерсон (уволенный еще в связи с делом Енукидзе), которые должны были отключить свет в Кремле и забросать гранатами кремлевский кинозал, когда в нем будет проходить сеанс для Политбюро. (Согласно другому варианту они собирались подсыпать яд в трубки кремлевских телефонов[2499].) Ворошилов не собирался защищать от сталинских махинаций откровенного, более талантливого Тухачевского, которого он терпеть не мог, но нарком обороны, возможно, не вполне осознавал, что из-за потворства расправе с Тухачевским перед его любимой армией, которую он пытался оградить от неприятностей, могли раскрыться врата ада[2500].

Народный фронт у правых, гражданская война у левых

События в Испании не стали поводом ко всеобщей войне, поскольку ни одна из крупных держав ее не хотела. Пусть в глазах той или иной стороны Испания имела большое значение для всего мира, но она не затрагивала основных интересов какой-либо страны. Разворачивающееся глобальное моралите, по сути, было обманчивым. «Я знаю, есть люди, которые полагают, что в результате этой гражданской войны в Испании неизбежно придут к власти фашисты либо коммунисты, — сказал в начале 1937 года на обеде для Ассоциации иностранной прессы Энтони Иден, в то время — британский министр иностранных дел. — Но мы так не считаем. Наоборот, мы считаем, что ни одна из этих форм правления не окажется в Испании долговечной, так как ни одна из них не имеет в ней корней. Со временем в Испании установится своя собственная