Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

Велись работы по очистке тротуара. Мария вспомнила дворец, возвышавшийся когда-то на этом месте. Внизу, на первом этаже, было кафе. Сейчас сквозь ниши бывших окон пробивались редкие капли начинающегося дождя.

— Густи! — испуганно воскликнула она. — Значит, бомбят и Берлин…

Он крепко сжал ей руку и сделал еле уловимый знак в сторону шофера. Пытаясь освободиться от его пальцев, она укололась о шип розы. Хотелось плакать.

Он заметил, в каком она состоянии, обхватив руками плечи Марии, прижал ее к себе.

— Мисси, дорогая моя цингарелла. Я столько недель ждал как великой радости вашего приезда. Не омрачай же ее. Жизнь действительно стала невыносимой. Это жестоко, но это правда.

Бедный Густав! В его ли силах было противостоять жестокой действительности! Мария подавила вздох и попыталась представить, что происходит. Наконец-то и немцы испытывают на себе, что все это означает. И перед глазами в который раз встал вид сожженной Герники и лица стариков, вопрошавших: «Кто убил вас, люди?» Проезжая по Магдебургплац, она увидела дом, в котором жил старик доктор. Точнее говоря, то, что осталось от него. И опять больно сжалось сердце. Повсюду существуют старики и дети, невинные и беззащитные существа.

— Почему должны страдать ни в чем не повинные люди?..

— Дома, Мисси, дома. Умоляю тебя. Все разговоры, все вопросы и ответы — дома.

Все ответы. Какая ирония! Неужели здесь требуется какой-то ответ? Правда, на Танненштрассе развалин еще не было. Но повсюду виднелись скрещенные полоски бумаги на окнах. Призрачная защита против реальной угрозы.

Когда они остались одни, Густав с подчеркнутой нежностью обнял ее. Это были те же руки, прикосновения которых она всегда так желала, те же лучистые глаза с золотистыми искорками, тот же рот, о сладости которого так часто мечтала в удушливые, жаркие ночи вблизи от Бискайского залива! И все же она легонько высвободилась из его объятий.

— Оставь, Густи. Я слишком подавлена увиденным.

— На войне как на войне, дорогая. С тех пор как стоит земля, этот бесчестный молох требует своих жертв.

— И в какой-то день проглотит и нас.

— Лучше не думать об этом.

— Божье проклятие…

— Нас не в чем винить, Мисси.

— Не знаю, не знаю. И все же мне страшно. Что со всеми нами будет, Густи? И с детьми? Не следовало бы возвращаться.

— Прекрасно знаешь, что это невозможно. И потом, думаю, во всей Европе сейчас не осталось места, где можно было бы жить спокойно.

— Возможно, ты и прав. Спокойно — нет. Но по крайней мере с чистым сердцем.

— Ты сведешь меня с ума, Мисси. В конце концов, почему у тебя не должно быть покойно на сердце? Какое преступление совершила?

— Это трудно объяснить. Но я постоянно живу с ощущением вины. Как будто когда-то где-то совершила непоправимую ошибку.

— Глупости. Какая вина? Какая ошибка? Переживаем трудные времена, это правда. Но мы только исполняем свой профессиональный долг. Все остальное нас не касается.

Из столовой раздался звон посуды. Гертруда накрывала на стол. Все словно бы шло по заведенному порядку. Но эти полоски бумаги на стеклах были словно клеймом, обрекавшим на смерть.

— После всего, что случилось с нами, утверждать такое было бы, по крайней мере, нелепо.

— Да. И все же осмеливаюсь утверждать. Нас не в чем винить. Мы всего лишь шуты, фигляры.

— Неправда! — резко возразила она. — Я никогда так не относилась к своей профессии.

— Я тоже. Но что поделаешь, если другие, от которых мы все зависим, думают именно так?

— От которых зависим… Да. К сожалению, мы всегда от кого-то зависим.

Мария прошлась по комнате, вновь отыскивая и открывая для себя забытые, но такие желанные вещи. Статуэтка саксонского фарфора, лампа с абажуром японского шелка, стеклянная ваза из Мурано. Какими тусклыми и незначительными казались они сейчас, когда она наяву увидела, во что все это может превратиться. Дождь на дворе усилился. Сквозь прозрачные занавески пробивался зыбкий свет, казавшийся каким-то призрачным, нереальным.

Венецианские зеркала выглядели тусклыми и мутными.

В самом деле: какое значение имеют сейчас упреки и сожаления? Она присела на подлокотник кресла, на котором сидел Густав, и опустила ему на грудь голову.

— Да, Густи. Все, что нам остается, — это противостоять судьбе. Но знаешь, у нас дома была пословица. Сейчас попытаюсь ее перевести. Как постелешь, так заснешь. В этих словах большая правда.

— Хм! У вас! Оказывается, придурки, которые покупали трамвай, были еще и философами. Бюргеры — и философы.

— Я столько раз говорила, Густи: у нас не существует бюргеров. И, как рассказывала сестра в последнюю нашу встречу, не существует больше и трамваев. Молох, о котором ты говорил только что, властвует везде.

— Тебе нужно пойти в театр, — перебил ее он. — Столько раз спрашивали по телефону… Хотят возобновить «Кармен». Сейчас, когда ты вернулась из Испании, полная впечатлений…

— Возобновить… Истинный пир во время чумы.

— Потише, потише! — проговорил он, начиная сердиться. — Даже с нашей Гертрудой и то не знаешь как держаться.

— Счастливые времена настали. Говорить шепотом в собственной квартире. Пусть ставят что хотят, — она все-таки понизила голос. — У меня нет никакого желания участвовать в этой тризне. Того, что заработала у Гвидо, на жизнь хватит…

— Во-первых, дорогая, позволь тебе напомнить, что существуют условия контракта. Что ж касается жизни… Хм, — он саркастически рассмеялся. — В Берлине сейчас питаются не на деньги, которые есть у человека, а по карточкам. Их же нужно заслужить.

— Ага. Это уже новость повеселее. Есть какие-нибудь еще?

— Пока нет. Но изо дня на день можем ждать самых плохих…

Обедали они в полном молчании. Картофельный суп и консервированное мясо с горохом. На мейсенском фарфоре и скатерти дорогого голландского полотна. Дети, привыкшие за последнее время к самым вкусным вещам: свежей рыбе, овощам в оливковом масле, фруктам сколько душа пожелает, —