Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

освободиться, снова была занята немецкой армией. И таким образом стала точно такой же оккупированной страной, как и большинство стран Европы. Казалось, только вчера, в Париже, они попрощались с ней обычным своим «Прощайте!». Но с тех пор словно бы прошла целая вечность. Они ехали на север, по территории непривычной, непохожей на себя, словно бы напрягшейся перед решительным броском Франции. С почти пустынными вокзалами и крайне малочисленными пассажирами, следившими темными от ненависти глазами за людьми в серой форме, непрерывно проходившими по коридорам вагонов. Ехала домой и она. Домой? Франция, хоть и казалась затаившейся, все же была озарена солнцем. На холмах пылали медью виноградники — точно так же, как и в соседней Памплоне, как и на пригорках, окружавших Кишинев. И в широко открытые окна вагонов лился отдаленный, но такой знакомый запах виноградных выжимок. Безоблачное небо сопровождало ее почти до Штутгарта. Затем дали стали затягиваться дымом, небо становилось все более хмурым. Домой, значит? В последний свой приезд Густав старался быть ласковым с детьми, сыпал анекдотами и комплиментами в адрес женщин, стараясь держаться как истинный герой-любовник. Однако Мария чувствовала: что-то его мучает. В нем ощущалось смутное напряжение, даже страх, угадать который могла только она. Последнюю ночь накануне его отъезда они почти не спали. Густав уезжал чуть свет, но так и не открыл душу. Даже перед ней. Ворочаясь в постели, она ждала, что скажет правду хоть на прощание. День выдался трудный, напряженный. Гвидо нервничал и особенно грубо вел себя на площадке. У Марии не было ни минуты свободной, и вот сейчас, когда они остались наконец одни, говорить им, по сути, было не о чем. Оба молчали, и это молчание таило в себе что-то угрожающее, предсказывающее недоброе.

— Ты не спишь, Густи?

— Не сплю, — после секундного колебания ответил он.

— Что-то случилось? Почему ничего не говоришь мне?

Густав вздрогнул.

— С чего ты взяла? Ничего не случилось.

— Ты чем-то озабочен. Почему хочешь скрыть это от меня? Опять неприятности на студии?

— А-а. На студии всегда хватает неприятностей.

— Может, что-то касающееся меня?

— Нет, нет, — поспешил возразить он. — Ни о чем таком не думай, Мисси. Тогда все вышло скверно, это правда. Просто кошмар какой-то. И жизнь стала не легче, напротив, еще более сложной. Давай спать. Нужно рано встать, чтоб не пропустить первый поезд. Да и тебя не уик-энд завтра ожидает.

— Значит, не хочешь сказать? Может, дело в какой-то женщине?

Густав рассмеялся.

— Нашла время ревновать…

Но смех его был горьким, грустным. Он вздохнул, сильно втянув в грудь воздух.

— Если уж так хочешь знать, тяжело возвращаться. Сам не знаю, что со мной происходит. Может, надоело жить одному. Одному на всем свете.

Они помолчали. В открытое окно ворвался порыв ветра. Белая занавеска заметалась по комнате, и еще слышней стало стрекотание кузнечиков.

— Сверчки поют здесь точно так, как у нас дома.

— Неужели у тебя так легко на душе, что можешь еще вспоминать о таком? Значит, ты — счастливая. А я — нет.

То был первый раз, когда Густав так прозрачно намекнул на ее положение. Мария решилась.

— А что было бы, если б мы остались здесь? — начала она. — Давно хотела об этом сказать…

Предложение было робким, неуверенным, скорей попыткой прощупать почву. Он не ответил, и это придало ей храбрости.

— Фильм дал кое-какие деньги. Снимем дом. Жизнь здесь довольно неприхотлива.

Он приподнялся на локтях, стукнул кулаком по подушке. Мария испугалась, как бы снова не начал биться головой о стену.

— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Я связан контрактом. Срок твоего, кстати, тоже не кончился. Разрешили всего лишь отпуск. Так что в принципе мы в полной зависимости от них. Что здесь, в Испании, что в Германии…

— Как это страшно, Густи…

— Понимаю твое огорчение, Мисси. Хорошо понимаю. Но сейчас подобный шаг был бы расценен как настоящее дезертирство. Даже не можешь представить, как ухудшилось положение. Хоть бы скорее высадились где-нибудь союзники, как уже много раз обещали. Но это уже из области фантастики. Мы же с тобой, дорогая, исчерпали весь запас выпавших нам на долю чудес. Слишком быстро его истратили. Можно сказать, с жадностью проглотили еще в тот день, когда я позвонил тебе и сказал, что хочу с тобой увидеться. И что купил автомобиль. И ты согласилась полюбоваться этим автомобилем. А заодно и посмотреть на меня. Помнишь тот день, Мисси?

Она вдруг поняла, что он пытается найти утешение в прошлом.

— Помнишь, Мисси?

— Как же не помнить? Думаю, однако, что чудеса не кончились только с тем днем. Какое-то время еще продолжались. Для цингареллы. И разве не было чудом рождение Катюши, Густи? Не будем гневить судьбу. Мне повезло на многие чудеса. Незабываемые турне, гастроли.

— Да. Совсем плохи дела, если в нашем возрасте начинаем жить только прошлым. Хватит. Будем смотреть на вещи здраво. Не надо падать духом. Ты очень устала. Мне опостылело одиночество. И потом… Что тут скрывать? Эти итальянцы, которые окружают тебя, вызывают…

— Густи!..

— Да, да. Представь себе — ревную.

Мария горько улыбнулась.

— Могу только повторить твои слова: «Нашел время…»

— Понимаю: ты, конечно, права. К тому же оба мы переутомлены и измучены. Да. Кончатся съемки, и опять будем вместе, отдохнешь, и все войдет в норму.

Он приободрял ее, хотя на самом деле сам нуждался в этом.

— Что касается меня, Густи, то я мечтаю о работе. Бездействие, столько времени не петь — это труднее, чем самая напряженная работа…

Где-то в конце состава подал свисток паровоз, и поезд загрохотал колесами по мосту, перекинутому через небольшой ручеек, лениво пробегавший между еще зелеными холмами. И тут же остановился на маленькой станции, чистенькой и нарядной, сверкавшей, будто леденец. В следующее мгновение перед глазами оказалась надпись: «Хейдельберг». Боже, как давно это было… Они приезжали сюда