Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

Как и в уголке Тали в Валя-Дическу. Если они там еще есть. Если в эти страшные времена не пропали и кузнечики. Мария вздрогнула. Вернулось ощущение беспокойства и тревоги, которое не оставляет ее весь вечер. Она все время терзалась, что-то вспоминала… Может, все это пустяки. Мелкий, незначительный случай, брошенное мимоходом слово. Но она знала: пока не вспомнит, не поймет, в чем дело, избавиться от этого ощущения недовольства, даже какой-то смутной вины, так и не сможет.

…Как все было? Они втиснулись в два старомодных, но вместительных «форда», взятых напрокат для нужд группы, и направились не к побережью, которое хорошо уже знали, а в глубь страны, по разбитым, скверным дорогам, извилистым и узким, проезжая кипарисовыми рощами, плантациями винограда и серебристыми рощами маслиновых деревьев. Мелькали села, молчаливо простиравшие похожие на белые кубы дома, церкви с немыми колокольнями, словно охранявшими их покой на крохотных площадях. Шквал, совсем еще недавно пронесшийся над этими местами, поселил в сердцах людей недоверие и осторожность…

Но все-таки что она должна вспомнить? Подумать только, какой забывчивой стала. Этот Гвидо душу из нее готов вывернуть.

Кузнечики продолжали свой ночной концерт, вызывающий в душе непонятную печаль и сожаление. Мария чувствует, что не сможет уснуть. Странно. После такого полного приятных впечатлений дня. Приятных, да, приятных… И все же было что-то…

— Госпожа Мария, — появилась откуда-то из темноты Фреда. — Пора ложиться. Утром снова за работу. Сама знаешь, господин Галлоне…

— Знаю, Фреда, знаю. Но оставь меня. В конце концов я и здесь отдыхаю. Вообще можно было бы спать на веранде…

— Aber… — ужаснулась Фреда.

— Да, да. Знаю. Это невозможно. Но немного еще посижу…

Фреда с ворчанием удалилась, однако вскоре появилась с теплой пушистой шалью.

— Может и похолодать. Неужели хочется простудиться?

И заботливо набросила на плечи шаль.

— Да, да, Фреда, ты просто чудо. Мой ангел-хранитель.

— Ох, пресвятая богородица. Если человек сам не может уберечь себя, никакой ангел не поможет. Не сиди долго. Я все равно не усну, пока не услышу, что вошла в дом…

— Хорошо, обещаю. Что делают дети?

— Спят, что еще им делать? Хоть они, слава богу, спят. Какое счастье, что господин Бриньоне вытащил нас из этого проклятого Берлина, чтоб вообще больше о нем не слышать!

— Не проклинай, Фреда, — ведь там господин Густав. Да и мы вскоре вернемся.

— К сожалению. И правда: там господин Густав. Не сумели вовремя вырваться. А теперь завязли, как козы в болоте…

— Фреда!..

— Фреда, Фреда. Не нравится, когда Фреда говорит правду, осмелюсь заметить.

И ушла, надувшись. Но ничего, это пройдет. Мария осталась… Фреда прервала нить размышлений. Жаль. Опять доносятся запахи гвоздик, сладкие и приятные. Долго сердиться Фреда не умеет. Что бы она делала без этой преданной души? Кто бы помогал растить детей? И только ли в детях дело? Кто был бы опорой и утешением для нее самой? Она более близкий ей человек, чем мама. Более добра и нежна, чем сестра.

Мама. Сестра. Ляля живет своей жизнью. По своему разумению. Но разве она сама живет иначе? Или мама? Мама сейчас совсем одна и так далеко от нее. Она ничего не смогла для нее сделать. Не сумела даже преодолеть все эти запреты, чтоб повидаться. Хоть как-то утешить в одиночестве. А сейчас кто знает, увидит ли ее когда-нибудь? Она всего лишь тень в этом призрачном городе, от которого почти ничего не осталось.

В ветвях дерева у веранды что-то с шумом упало. Мария вздрогнула. Сильный шелест крыльев чуть не коснулся ее лица. Мария испуганно отшатнулась, но птица уже удалилась, заставив испуганно забиться сердце.

Мама. Фреда. Как получилось, что Фреда заменила ей мать? Жизнь все-таки оказалась к ней безжалостна. Отдалила от самых близких людей. Мама никогда не смогла бы жить с ней на чужбине. Она же там, вдали, возле нее, никому не была бы нужна. Но разве здесь, на чужбине, — нужна? Порой казалось: да, нужна. Теперь же очень в этом сомневается.

Это мучительное ощущение, причина которого, казалось, была так близка, могла бы быть понята, не появись Фреда с ее шалью и укорами, эти душевные терзания и ощущение вины вот-вот должны были слиться с мыслями о матери, о далеком городе, который больше не существует. Но откуда все это?

И попыталась вновь припомнить события сегодняшнего дня.

…Остановились они в кафе на площади какого-то небольшого городка. Столетние платаны бросали густую тень на террасу. Выложенная плитами белого и рыжеватого мрамора площадь млела в лучах безжалостно палящего солнца. И лишь в дальнем ее конце такие же древние могучие платаны бросали пятна тени на внушительные ворота монастыря — словно очаг траура, четко обозначенный средь ослепительного света дня, ни на сантиметр не задевший растущие рядом кусты агав, прихотливо раскинувшие свои узкие, пожухло свисающие листья. Посреди площади крохотный фонтан рассеивал легкий туман, образующий узкую полоску радуги. Вода, которую беспрерывно проливали из наклоненных кувшинов три мраморные девушки, казалось, мгновенно превращалась в пар. Однако ее было достаточно и в бассейне — во всяком случае, хватало для того, чтобы в нем плескались голые, черные, как арапы, мальчишки. Красные полосы на клетчатых скатертях казались черными. Из обшарпанного музыкального автомата с хрипом неслись звуки неизменного пасодобля. Но никто не танцевал. Было слишком жарко. И слишком рано для танцев. Кельнер появился с жареными сардинами, начиненными разнообразными овощами, хотя никто не знал, съедобны ли они, — заказали просто из любопытства, да и, кроме того, ничего другого в этот час в кафе не было. Внезапно стал бить колокол монастырского костела: он бил «Ангелус», призыв к полуденной молитве. Дети мгновенно исчезли из бассейна — будто их унесла какая-то неведомая сила.

Но нет, эта картина не говорила ничего. И потому не могла быть причиной назойливой мысли, все время тревожащей ее. Нет. Было что-то другое. Что-то странное, непонятное, даже болезненное. И это что-то полностью омрачило мгновения радости, пусть и редкие, но все же бывшие во время поездки, лишило успокоения во время часов отдыха здесь,