Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

они из натурального шелка. Макияж был доведен до высшей степени совершенства, а замысловатые прически, казалось, были сделаны парикмахером несколько минут назад. Вскоре Мария поняла, в чем тут секрет: чтоб подольше сохранить прическу, гармонию и блеск всех этих кудрей и завитков, сеньориты склеивали волосы воском. Она сама к таким средствам ни за что бы не прибегла. И все равно, тонкое, выразительное лицо Марии, напряженный взгляд темных глаз во многом делали ее похожей на местных женщин. Многие кабальеро, эти бездельники, всю жизнь торчащие за столиками кафе, вынесенными на тротуары под сень столетних пальм, провожали ее томными взглядами и точно теми же восклицаниями, с которыми приставали к молодым сеньоритам: «O guapa, o morena!»[59] Мария проходила явно смущенная под перекрестным огнем этих двусмысленных взглядов. Однако смуглые спутники-итальянцы были надежной защитой.

Впрочем, не понадобилось слишком много времени, чтоб весело улыбающийся, беззаботный вид города потускнел, потерял блеск. Было ясно, что многие из завсегдатаев кафе просиживают там целыми днями не потому, что таков идеальный распорядок их жизни, — просто не могли найти другого занятия. Из окна гостиницы виден был не только кишащий внизу муравейник Рамблас де лос Флорес, но и бесчисленные трубы фабрик, застилавшие небо на горизонте клубами черного дыма. Там же, вдали, на задворках богатых дворцов и вилл, а также многоэтажных современных зданий, где обрывались прекрасные сады с тихонько раскачивающимися на ветру деревьями, Мария четко различала бедные кварталы окраин с их пыльными улочками и убогими домишками, так напоминавшими улицы и дома ее детства. Бедность повсюду одинакова.

Что ж касается педантично-элегантной одежды женщин, их манер и привычек, которые, стараясь глубже осмыслить образ своей будущей героини, она с особым вниманием изучала, в конце концов, по ее заключениям, они оказались отнюдь не свидетельством легкой безоблачной жизни, а утвердившейся на протяжении веков национальной чертой.

Здесь, на севере страны, где они обосновались для работы, народ был более сдержанным и скромным. Портовые грузчики, рыбаки из небольших селений на побережье следили за ними настороженными, подозрительными взглядами. И итальянцы сразу же поняли, что им следует держаться в тени. Воспоминания об их соотечественниках, воевавших на стороне Франко, были слишком еще живы здесь, где женщины до сих пор не снимали траур. Боль они прятали глубоко в душе, но взгляды порой выдавали ее. В этих взглядах можно было прочесть немую затаенную безнадежность, может быть страх, но и с трудом преодолеваемую ненависть, таящуюся где-то за гордостью, даже пренебрежением. И тут Мария поняла, что Гвидо ошибался, считая, что окружение, местный колорит помогут ей в работе. Эти надежды не оправдались. Зная уже многие перипетии жизни своей героини, Мария поняла, что обстановка, характерная для этих мест, очень далека от той, в которой жила и творила Мария-Фелисита. Ведь выросла она в Париже. Была желанной в великосветских салонах, любима и ценима многими знаменитыми людьми того времени: писателями, художниками, музыкантами. Даже это богатое имение, где они жили, построенное в английском стиле, — мрамор, гобелены, обшитые дорогим деревом стены, роскошный парк, — не могло полностью передать атмосферу и образ жизни древней английской знати, среди которой начался ее фатальный и трагический конец. Совсем другой была растительность, совсем другой свет лился со стороны вечно беспокойного Бискайского залива.

Но все это в конце концов лежало на ответственности режиссера. Ей принадлежала лишь Мария-Фелисита. Удастся ли ей создать образ выдающейся певицы таким, каким она его представляет? Образ женщины, жившей полнокровной жизнью, страдавшей и познавшей счастье? Блиставшей и в жизни и на сцене и умевшей щедро делиться своим величием с близкими сердцу людьми, озаряя им жизнь? Чтоб потом, свершив жизненный путь, как и начертано каждому из нас, кануть в небытие, в туманную даль времени, так что теперь воспоминания о ней кажутся призрачными, покрытыми тусклым, едва различимым налетом. Удастся ли? Уже несколько недель жизнь ее словно раздвоилась, как, впрочем, бывало каждый раз, когда она принималась за новую роль. И сейчас она проживает, собственно, две жизни. Одну — обычную, с большими и малыми невзгодами: кашель Катюши, исцарапанные колени маленького Александра… Густав. Боль и счастье, имя которым — Густав. Действительность, превратившаяся в истинный капкан, в ловушку. И вторую — полную блеска и великолепия, жизнь Марии Малибран. Вместе с ее болями и драмами. А они у нее были. Боль найдет себе место даже среди блеска и благополучия. Среди полного, бесконечного счастья.

Прошло несколько недель, и жизнь здесь, в Испании, также стала для нее привычной и банальной. Съемочная площадка везде есть съемочная площадка.

Веранда виллы, место сборища шумных и темпераментных киношников, сейчас пуста. Все давно разошлись по своим комнатам.

— Спокойной ночи, синьора.

— Спокойной ночи, Фоско.

— Вы еще не идете к себе, синьора Мария?

— Немного посижу, Нуца.

— Прощайте.

— Спасибо, Гвидо. Спасибо. День был великолепный.

— За что же благодарить, синьора? Всему виной щенок, вернее, его отсутствие.

— Ну ладно, Джизани, хватит нервничать.

Это была правда. Нынешний день отдыха, благодаря чему они совершили экскурсию, с которой совсем недавно вернулись, выпал потому, что не могли достать щенка шпица. Хотя трудно было представить, имелся ли такой у Марии-Фелиситы или просто был вымыслом Гвидо. Однако как бы там ни было, а накануне у него был нервный припадок, граничивший с безумием. Ассистенты никак не могли найти такого щенка, обычного щенка породы шпиц, поэтому съемки пришлось прервать. Справившись наконец с волнением, режиссер объявил день отдыха для всех членов труппы, за исключением, разумеется, тех, кому надлежало отыскать, раздобыть, найти из-под земли собачку.

Мария, как и всегда в подобных случаях, оставалась на веранде. Итальянцы совсем не умеют ценить прелести этого благословенного климата. Они мечтают скорей вернуться домой, где тоже хватает таких волшебных ночей. Ей, однако, придется возвращаться в Берлин…

Стоит такая глубокая, такая торжественная тишина, какая, наверное, была при сотворении мира. Все вокруг — только тишина и прохладная свежесть. Но вот откуда-то из травы, из-за колючих переплетенных стеблей розовых кустов раздается еле слышный стрекот. К нему присоединяются все новые и новые. И скоро окрестности уже оглашены беспредельным стрекотанием, которое наплывает со всех сторон, вызывая видения и воспоминания. Кузнечики стрекочут точно так же, как и в их узком дворике на окраине Кишинева.