Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

армию. Ужас от того, что может случиться с ними, страх и неизвестность перед будущим словно затуманили ей сознание. Куда девалось очарование, волшебство музыки, неизменно служившие ей утешением в самые страшные часы! В мгновение ока она забыла все, во что до сих пор свято верила, о чем мечтала, что сделало ее великой и всесильной. Осталось только чувство страха и бесконечного ужаса, сделавшее из нее обыкновенную женщину, опечаленную и обездоленную, которая изо всех сил цепляется за последнее, что у нее есть, — любовь мужа, ее любовь к нему, последний щит, последняя опора во всем мире.

— Но это невозможно! — прошептала она сухими бескровными губами, когда бледный, понурый Густав сообщил ей новость. — Ты не можешь меня оставить! Не должен уезжать, Густав! Не должен уезжать, чтоб где-то погибнуть! Из меня как будто душу вынимают. Я уже было успокоилась, решив, может, ошибочно, что настанет время и ты войдешь в норму, станешь прежним. Сейчас они хотят совсем тебя уничтожить! Но подумай о нас! Подумай обо мне, Густи, любимый! Если уедешь, я умру. Мысль о том, что тебя в любую минуту могут убить, мне просто не по силам.

— Постарайся быть благоразумной, Мисси. Что можно тебе ответить? Только одно: разве от меня это зависит?

Он и сам не лучше владел собой. Руки, которыми попытался дотянуться до ее виска, заметно дрожали.

— И почему? Почему? — в беспамятстве повторяла она, уклоняясь от его объятий.

Вылетели из памяти все мелкие неприятности и большие беды, которые он доставил ей на протяжении всех этих лет. Она даже на мгновение не хотела вспоминать день, когда он предал ее, подписывая контракт на этот гнусный, подлый фильм, всю силу боли, которую испытала тогда, пропасть, все глубже встававшую между ними в последние годы. Ничего из того, что могло бы облегчить страдания, в памяти почему-то не возникало.

— Упасть перед тобой на колени, попросить, чтоб простила ту страшную глупость, то нелепое преступление перед тобой? — упавшим голосом спросил он. — За то, что привез тебя сюда, что сам сюда приехал? Но чем помогут покаянные слова? И разве есть у нас уверенность, что были бы от всего этого избавлены, если бы остались в Вене?

Повалившись на диван, Мария пыталась унять дрожь, колотившую все ее тело. Она закрыла уши: зачем слушать эти слова? О чем он вообще говорит? И зачем, зачем? Какое значение имеет что бы то ни было в прошлом? Что бы в нем ни происходило? Самым важным является то, что только еще должно случиться. Что должно случиться.

— Оставь меня! Замолчи! Ничего не хочу слушать!

Не зная, что делать, подавленный, растерянный, Густав принес небольшой чемодан и стал беспорядочно рыться в шкафах. В его распоряжении оставались считанные минуты. Он даже не знал, что должен взять с собой. Не знал вообще, нужно ли что-то брать.

Мария пошла за ним. Теперь она уже не плакала, но лицо ее было так растерянно, а взгляд выдавал такую безысходность, что ему страшно было смотреть ей в глаза. Она вцепилась в его руку и отчаянно дернула ее:

— Какой может быть из тебя солдат? Зачем ты им нужен? Ты же ни в одном фильме не мог как следует сыграть военного! Пойди и скажи им это!

Она сама не отдавала себе отчет в том, что говорит.

— Это невозможно! В нынешней ситуации сам господь бог не сможет нам помочь! Что ж касается военной профессии, дело это, к сожалению, нехитрое. Успокойся, ради бога. Сейчас пойду позову Фреду.

Фреда, ее вечная надежда и спасение, была недалеко и давно уже все поняла. Крики Марии не могли оставить ее равнодушной. Густаву, таким образом, не нужно было ее искать. Она находилась в соседней комнате, ожидая, когда позовут. И ворвалась в спальню, как на арену борьбы.

— Aber das ist ganz unmöglich! Я вас не узнаю, госпожа Мария! Хотя чему удивляться в этой жизни! Но неужели не отдаете себе отчета, что ваши слезы здесь, в Берлине, полностью бесполезны? Против вас же и обернутся. Даже если сегодня нет спектакля, — Фреда еще продолжала жить по нормам прежней, обычной жизни, — даже если сегодня и не нужно петь, подумайте о том, что настанет и завтрашний день. Посмотрите только, как выглядите! Чего доброго, господи спаси… Вспомните, что уже бывало с вами в этом проклятом доме…

Она устремила колючий взгляд и на Густава, но тут же поняла, что речь идет совсем о другом, и немного успокоилась.

— Ничего, госпожа Мария, пройдет и это. Что суждено другим, то переживем и мы. Хотя, признаюсь, мне очень не хочется ставить себя в один ряд с этими…

— Ради бога, Фреда! — почти злобно выкрикнул Густав.

— Да, да, хозяин. Вы правы. На этот раз, пожалуй, правы. Нужно держать себя в руках, госпожа Мария. Подумайте и о господине Густаве. Как может уехать, зная, что вы так расстроены? А уезжать, хочешь не хочешь, надо. С военной службой шутки плохи. Пока попадешь в руки к врагу, отправят на тот свет свои. За милую душу! Это я вам говорю… Давайте же соберем что-нибудь в дорогу. А там что даст великий господь Иисус и пресвятая богородица. Хотя с некоторых пор я склонна думать, что они понятия не имеют о том, что творится в этом вертепе.

— Фреда!!!

— Хорошо, хорошо. Молчу.

То, что последовало за отъездом Густава, было сплошным кошмаром. Агония, длившаяся долгие недели, целые месяцы. А в неделе столько дней, в дне столько часов и столько воздушных тревог!

И кто знает, пережила ли бы Мария эти дни-годы, эти месяцы-десятилетия, не будь рядом с ней Фреды. Доброй, храброй и многострадальной Фреды!

«Как я осмеливалась винить Густава? — спросила она себя в какой-то день, сидя рядом с дрожащими от страха детьми. — Что тогда должна говорить Фреда? Не по моей ли вине оказалась она в этом аду, который никто никогда не мог себе представить? Никто, никогда! Она, которая сейчас могла бы спокойно и безбедно жить в своей горной деревушке?»